МАЙДАН - За вільну людину у вільній країні


Архіви Форумів Майдану

Народна білоруська книжка: ПРЕЗИДЕНТ (жопа, или туда и обратно)

08/23/2005 | Steve Seitz
ПРЕЗИДЕНТ

(жопа, или туда и обратно)


Еще раньше вместо слова «жопа» планировалось использовать более короткое, емкое слово трех букв. Идеей было показать зарождение на вершинах власти (в данном случае, конечно, вершине власти, в единственном числе) неких указаний, решений, проследить их путь вниз до конкретного исполнителя (туда), а затем движение результатов их исполнения назад по властной вертикали (обратно). Но, как я давно уже понял, автор руководит героями лишь поначалу, затем герои руководят автором.

Писалось, на удивление, легко и быстро, что, наверное, есть показатель невыдуманности исходного материала. Вообще, я всегда по-хорошему завидовал авторам Лениниады, «Малой земли», журналистам «Республики» и «Советской Беларуси». Ведь самое трудное в писательстве — это как раз что-либо придумать. А тут целый выдуманный мир с счастливыми хлеборобами, жизнерадостными доярками и зарплатой в 250 долларов. Сколько неуемной фантазии, сколько тяжкого труда по идеологическому насыщению текста и уничтожению в нем всего мало-мальски живого, естественного!

А вообще, повесть, конечно, вся переполнена плагиатом. И это не только первоначальный вид названия бессовестно украденный у Толкиена. Основным источником плагиата, намеренно или нет, послужил, в первую очередь, «Чонкин». Кстати, сам Войнович многих своих героев явно позаимствовал из «Похождений бравого солдата Швейка», просто интерпретировав их под описываемое время. Так что получается, со времен Австро-венгерской империи ничего, собственно говоря, и не изменилось. Читатель, знай! Если ты читаешь эту повесть, и тебе она, не дай Бог, нравится: Дело фельдкурата Отто Каца и кадета Биглера, полковника Добренького и капитана Миляги, Швондера и Полиграф Полиграфовича (как же мы забыли столь бессмертную пару) цветет и процветает!

Продолжение, кстати, следует…

В следующей повести будет показано как с помощью ОМОНа можно добиться хороших погоды и настроения на празднике 9 мая.



ПРЕЗИДЕНТ

— Гады, сволочи, сволочи! — скрежетал зубами Вася Громов со злобным остервенением, какое, наверное, и может быть разве, что у двенадцатилетнего подростка. Слезы обиды сами собой текли из глаз, смахивая грязными ладонями, он размазывал их по щекам и носу черными полосами.

— Ненавижу, ненавижу! Гады, сволочи! — повторял он. К сожалению, или к счастью слишком малый запас ругательных слов, накопленный им за недолгую жизнь не мог выразить глубину всех чувств, которые он испытывал к бросившим его друзьям.

— Этот Егор Двоежоров… Двоежоров…, — делая акцент на букве «ж», проговаривал он фамилию приятеля. — Двое… жоров…, Двое… жопов — вот он кто! — прошипел Вася старую кличку, которую никогда не осмелился бы высказать в лицо — Егор на голову его выше и с семи лет ходит в секцию карате.

Именно Егор не захотел брать его с собой раскрашивать — «бомбить» бетонный забор стройки возле Оперного театра. А ведь это и есть гордость всех настоящих граффитимейкеров — оставить свою личную подпись — «тэг» на виду у всех! Ни где-нибудь под мостом через речку, или на стенах гаражного кооператива, где его никто никогда и не увидит. А здесь: в самом центре — возле Оперного театра! Так этот забор удачно расположен — все подходы издалека просматриваются! «Бомби» себе на здоровье, пиши, что хочешь, если менты и появятся их сразу же видно будет. Раз! И во дворы, лови тебя потом по подъездам!

— Всех с собой взял, — не унимался Вася, — и Пашку Зверева, и Толика Абрамчука, и даже этого… из «В» класса… Тюленева… Тюленя… Только его не взял. Потому что в прошлый раз, когда они разрисовывали роллеты бутика «Маленький Лондон» на площади Свободы, именно он проглядел неизвестно откуда появившегося охранника, схватившего Егора и Тюленя. Досталось им тогда, конечно! И штраф родаки немаленький заплатили и в школу бумага пришла… Хотя он же в тот раз не один на шухере стоял! Тот же Толик Абрамчук…. Но почему-то именно его Егор обвинил в том, что они попались. И вот нашел случай отплатить! Всех позвал, всех наших, только меня не позвал! Сказал, чтоб близко даже не было, а то я, якобы, всем неудачу приношу!

— Но ничего, ничего, я им всем покажу! — завелся Вася. — Я и без них! Я такое сделаю, что им не снилось! Такое разрисую, что всем будет зáвидно! Я, я…, — стал он в уме перебирать известные ему сооружения, которые могли послужить объектом для «бомбежки». В голову ничего путного не приходило: одни слишком на виду, опасно туда соваться, тем более одному, другие находились слишком далеко, а злость свою хотелось удовлетворить немедленно.

— Вышка! — мелькнуло в голове. — Точно! Пожарная вышка! — радостно воскликнул Вася.

Пожарная вышка, о которой шла речь, находилась возле известного завода холодильников «Титан», распложенного на одной из центральных улиц города — проспекте Махерова. Очень-очень давно на месте теперешнего завода располагалась городская пожарная часть. Единственное, что сохранилось от нее до наших дней, это та самая вышка из красного кирпича, со смотровой площадкой, где дежурил караульный, осматривая окрестности: нет ли где пожара? Современный город разросся вширь и в высоту — теперь вышка совершенно терялась среди многоэтажек, не доставая им даже до пятого этажа.

Находясь в полуразрушенном состоянии долгое время она служила излюбленным местом для игр нескольким поколениям ребятни. Но два года назад к какому-то круглому юбилею городской пожарной службы стали копаться в архивах и обнаружили, что данное сооружение является одной из первых пожарных вышек страны, и построена она чуть ли ни времена Ивана Грозного. Вышку в экстренном порядке отреставрировали, повесили а табличку «Памятник архитектуры. Охраняется государством». Для большей сохранности огородили забором, соорудив будку для сторожа. Непосредственно к юбилею на смотровой площадке установили подсвечивающие прожектора, если ехать по проспекту Махерова — смотрится очень даже ничего.

Пробраться к вышке особого труда для Васи не составляло: забор невысок, а сторожем сегодня работал их сосед из квартиры напротив семидесяти шестилетний дед Семен — алкаш со стажем. К вечеру он уже наверняка должен быть в «зюзю» пьяным. А вот забраться наверх — другое дело! Проход внутрь вышки к винтовой лестнице, ведущей на смотровую площадку закрыт массивной металлической дверью с навесным замком. К задней стенки приделана, впрочем, еще одна лесенка, старая и проржавелая. Когда вышку реставрировали ее почему-то не тронули, возможно специально оставили для пущей исторической достоверности. Еще в то время, когда доступ к вышке являлся общедоступным, лазить по ней опасались — очень хлипкой и ненадежной казалась она с виду. Тем не менее приходилось рисковать, так как это был единственный ход наверх.

Как Вася и предполагал дед храпел у себя в сторожке, заглушая звук включенного на полную громкость телевизора. Шла очередная «Фабрика звезд».

Вася обошел вышку, лестница начиналась не с самой земли, а где-то на уровне его груди. Чтобы залезть на нее, он ухватился за перекладину над головой, подтянувшись, захватил руками следующую и так несколько раз подряд, пока ноги не встали на нижнюю перекладину. Они отчаянно скрипели, но держались. Главное, что смог поставить ноги, теперь даже если какая из перекладин оказалась бы прогнившей — не страшно: всегда можно удержаться за остов лестницы. Хуже если прогнили или разболтались в своих отверстиях штыри, крепящие ее к кирпичной стенке, тогда запросто можно свалиться вниз вместе с лестницей.

К счастью, обошлось. А наверху красиво, если со спины обзор закрывал девятиэтажный жилой дом, то впереди все просматривалось очень хорошо. Широкий, уходящий вдаль проспект с мчащимися на большой скорости машинами, куполообразная махина только что отстроенного крытого Футбольного манежа, через дорогу черная полоса деревьев — парк вокруг Пионерского озера. Засмотревшись, Василий не сразу заметил, как внизу в сторожке скрипнула дверь:

— Эй, кто здесь? Сейчас я вам покажу! — пьяным голосом закричал дед Семен. — Сейчас, как возьму ружжо и всех на хер перестреляю, как сорок третьем под Сталинградом!

Хотя Вася точно знал, что никакого «ружжа» у того сроду не было, да и в сорок третьем, однажды удалось подслушать горделивый рассказ деда своим друзьям-собутыльникам, как ловко ему удалось пристроится, он всю войну провел в глубоком тылу, руководя идеологической работой на танковом заводе. Тем не менее связываться со старым алкашом не хотелось. Надо срочно что-то рисовать на стенке и сматываться с вышки побыстрее. В голову, как назло ничего путного не лезло. Дед вернулся в сторожку, захватив в качестве оружия палку от швабры, забегал по двору:

— Сейчас я вам, блядям! — не на шутку разошелся он, размахивая вокруг себя деревяшкой. Запала, впрочем, хватило ненадолго. Как-то вдруг сразу сник, осмотрелся кругом пьяным взором, бросив рассеянный взгляд наверх. Итак и не заметил, а может и заметил, но решил, что так оно и надо, что так оно всегда и было… На самом видном месте вышке, на кирпичной стенке, обращенной к проспекту, большущими, чуть ли не в метр высотой, немного, правда, корявыми буквами, как будто специально подсвечено праздничными прожекторами, виднелось слово «ЖОПА».

#

Президент возвращался на работу после игры в хоккей. Настроение хорошее, как всегда бывает у сильных, здоровых людей после занятия спортом. Легкая, усталость, душевная удовлетворенность от выигранного матча и самолично забитых пяти шайб. Хотя возглавляемая им команда побеждала со стабильным постоянством, да и за игру он каждый раз забивал никак не меньше трех голов (в глубине души президент понимал, что подобный результат ни есть следствие собственных уникальных спортивных возможностей, что ему просто дают забить), тем не менее все равно было очень приятно

Отличному настрою способствовала также общая политическая обстановка. Внутренние враги давно побеждены и особо не рыпались; так только, если тявкнут негромко будучи в гостях у Большого соседа. Западный мир хоть и наградил его титулом «Последнего диктатора Европы», настолько погружен в проблемы борьбы с терроризмом и дележом иракской нефти, что на его выходки внимания особого не обращал. Большой сосед с Востока периодически грозил «нефтяным» или «газовым» кулаками, сетуя на отсутствие каких-либо сдвигов в обещанном объединении, выкрикивал что-то путанное и непонятное, про каких-то «мух и котлеты», но также скорее для проформы, вяло и как бы нехотя. Там свои подковерные интриги, большие деньги — большие дела. Главное, что несмотря на все это, денежными субсидиями и энергоносителями снабжал исправно, а само территориальное положение между Большим соседом и Западным миром давало такие сумасшедшие таможенные прибыли, что на этом фоне казались мелкими и незначительными внутренние проблемы: развалившееся сельское хозяйство, дышащие на ладан промышленные предприятия.

С удовлетворением он смотрел по сторонам из своего бронированного «мерседеса», вдоль проспекта Махерова, по которому он каждый день ездил, все было донельзя пригоже: чистые, вылущенные от мусора тротуары. Показательные спортивные сооружения: дворец Спорта, Ледовый дворец, Теннисный центр, Футбольный манеж навевали мысли о другой, еще более грандиозной стройке — Национальной библиотеке, которую он втайне подумывал назвать своим именем.

Думы от всего этого были сплошь позитивные, чувства полноправного хозяина, что все в этой стране ему подвластно, все идет так, как ему нужно, предсказуемо и справно наполняли душу этаким сентиментальным добродушием. Хотелось сделать что-нибудь хорошее, приятное.

Рассеяно он смотрел в окно. «Вот, к примеру, женщина пожилая на остановке сидит, — предавался размышлениям Президент. Сразу видно, что не богачка, скорее даже бедная: пенсии наверняка не хватает, небось на хлебе и молоке живет. Подъехать бы к ней, опустить стекло машины, сказать что-нибудь ободряющее! Как, наверное, она обрадовалась бы!»

Осознание того, что ему так близки и занятные проблемы обыкновенных людей, «Ведь он мог так запросто остановиться и заговорить с простой старухой!» — думал он (хотя женщина на остановке вовсе и не казалась такой уж старухой), было ему так отрадно, что он практически решился осуществить задуманное. Но к сожалению, машина двигалась слишком быстро и очень скоро женщина осталась далеко позади.

Неожиданно взгляд Президента задержался на пожарной вышке. Что-то там было не так, как обычно… Какой-то непонятный набор букв, аббревиатура или лозунг, что ли… Явно, это здесь лишнее и неуместное… «ЖОПА», — сложилось у него в голове.

— И почему вдруг «жопа», — думал Президент. — Неужели это про меня? Может это в поддержку?




Как всем диктаторам во внезапные порывы любви населения ему верилось скорее, чем в спонтанное проявление ненависти.

— Нет, вряд ли, — решил он. Хорошее настроение сразу же пошло на нет.


Дело в том, что почти вся существующая в стране оппозиция Президенту так или иначе жестко контролировались им самим же. Еще в момент становление его во власти, несмотря на полное неприятие в характере какой-либо критики со стороны, он быстро осознал необходимость иметь у себя в стране оппозицию. В конце концов теперь всегда есть на кого валить внутренние проблемы и неудачи! Опять же меньше претензий у демократического Запада.

К чести оппозиционеров они также очень скоро поняли выгодность такого сосуществования: серьезной конкуренции составить Президенту они не могли — слишком сильной оказалась выстроенная им, как теперь это модно говорить, «вертикаль власти». А так пусть незначительное, но стабильное госфинансирование, несоизмеримо бóльшие зарубежные гранды на борьбу за свободу и демократию. Самые же нетерпеливые уезжали за рубеж, получая там статус политического беженца. И тут была своя корысть. Статус политического беженца действует до тех пор пока правительство страны, предоставившее убежище не решит, что на родине пострадавшего ситуация перестала быть угрожающей для его свободы и жизни. То есть, получалось, что уехавшие оппозиционеры — это как раз те люди, которые в самой большей степени и заинтересованы в неизменности существующего режима.

Попадались, конечно, несознательные политические деятели, — демократы, мать их так! Разводящие всяческую критику, заявляющие, что отдельные недостатки в стране, вовсе не такие уж «отдельные», что людям нужна свобода слова и частное предпринимательство… Но такие давились властью жестко, а подчас и жестоко.

Протестным организациям Президент уделял очень много внимания: принимал участие в создании оппозиционных партий, санкционируя несанкционированные митинги, в обязательнейшем порядке просматривал все антипрезиденсткие лозунги, давая на каждый из них свою резолюцию. Очень ему нравился популярный одно время лозунг: «Президента — на мыло!» такие, как, например, «Долой оппортунистский режим нынешней власти!» не любил, поясняя, что: «Это бесполезно выброшенные деньги. Простой народ у нас в Оксфордах не учился и всяких заумных слов не понимает!»

Однажды к митингу, посвященному к внеплановому повышению цен на коммунальные платежи, ему принесли на согласование трехметровый транспарант с надписью «Президент — козел!» Он долго размышлял: разрешать или нет. С одной стороны в слове «козел» виднелась слишком неприкрытая оскорбительность, явно попахивающая уголовщиной, с другой -очень уж ему нравилась такая простота и лаконичность в изложении своих политических взглядов. По ходу принял поистине Соломоново решение: транспарант нести разрешил, но после митинга, студента, тащившего на себе эту махину, посадил на тридцать суток.


— Козел — это понятно, — продолжал рассуждать Президент. — Но причем здесь «жопа»? И почему не согласовано?

— Домой, — приказал он. У окошка в бронированном стекле, отделявшем его от передних мест показалось растерянное лицо референта:

Домой? А как же… Это… Там же китайский посол ждет…

— Да пошел он в …, — как-то самой собой складно сложилось куда именно следует идти дипломату дружественной державы.


Если обыкновенный человек, пусть даже не самый обыкновенный, пусть, предположим, директор крупного предприятия решит вдруг поменять свой маршрут, развернуться и ехать вместо работы домой, максимум, что это вызвало — неудовольствие нескольких водителей от перестроения его машины из первого ряда в третий. Совсем другое дело высшее лицо государства. Суматошные гаишники в спешном порядке перекрывающие подъездные дороги по новому пути следования президентского эскорта, спецслужбы проверяющие контрольные точки движения, спецслужбы в спецслужбах зачищающие все подозрительные места. Целый организм из людей из техники вынужден перестраиваться, подлаживаясь под блажь своего хозяина.


Подъехали к загородной резиденции. Постовой у входа вытянулся в струнку шестым чувством угадав скверное настроение прибывших.

— А это что? — закричал Президент, глядя себе под ноги. Короткая асфальтовая дорожка, ведущая к дому была завалена желтыми осенними листьями.

— Не успели… Осень нынче ранняя, ветер на дворе, мы думали, что вы еще не скоро…, — скороговоркой залепетал управляющий президентской загородной резиденцией — полный краснощекий жизнелюб, в расстегнутой на две верхние пуговицы рубашке. Откуда не возьмись появились трое работников с метлами.

— Метлу сюда, — приказал Президент. Несколькими широкими взмахами он смел листву с дорожки, отбросив инструмент в сторону, сквозь зубы процедил референту:

— Уволить всех на хер — ничего уже без меня сделать не могут!

Управляющий покрылся весь белыми пятнами:

— Батюшка, отец родной… За что…, — залепетал он. Но Президент его уже не слушал, рванул на себя дверь, вошел внутрь дома.

— Начальника охраны ко мне, быстро! — не оборачиваясь бросил он референту, заходя к себе в кабинет.

#

— Можно? — начальник охраны на какие-то считанные сантиметры приоткрыл дверь, просунув голову.

— Заходи, — получил в ответ.

Ни на миллиметр не сдвинув дверь, он умудрился просочиться в образовавшуюся щель, что было весьма удивительно, учитывая немалые габариты его фигуры. Широкие плечи, могучая шея бывшего тяжелоатлета, ни капли лишнего жира — разве что небольшой животик. Почти полностью лысый: редкие седые волосы на затылке, нависший над глазами лоб, тяжелые скулы, отчего нелепо выглядела застывшая на лице умиленная улыбка. Раскинув руки, он сделал три порывистых шага вперед, но решив видно, что слишком приблизился к идолу, быстро отступил, подобострастно ссутулив свое большое тело.

Если бы в эту минуту кто-либо из родственников или тем более сослуживцев увидел его, удивлению их не было конца. Сам Григорий Кузьмич!.. Чиновник категории «А», начальник службы безопасности руководителя государства, одного движения брови которого достаточно, чтобы привести в трепет любого из подчиненных, а произнесенное с презрительной иронией выражение: «Ну и что тут у вас за херня…» однажды стало причиной гипертонического криза бывшего министра энергетики!

Наверное, единственный человек, на которого подобное поведение Григория Кузьмича не произвело бы никакого впечатления, был директор знаменитого модельного агентства — Паша Асламов, по совместительству поставщик элитных проституток политическим и бизнес-патрициям страны. Заведение, где начальник охраны каждый вторник и четверг заказывал гордость всего заведения, бывшую «мисс Столица» Алику Светикову — исполнительницу ныне очень популярных у высокопоставленных клиентов садо-мазохистских фантазий на тему «Слуга — Госпожа».


— Ты что себе позволяешь, совсем распустил свою контору? — не здороваясь, сходу залепил Президент.

Выражение лица Григорий Кузьмич приобрело мину толстого разбалованного ребенка — «Да, виноват, мама, я знаю. Но все это такая мелочь по сравнению с моей любовью к тебе…»

— Я тебе все: попросишь у меня внеочередное звание — на тебе звание, попросишь денег на строительство нового корпуса для своего ведомства — на тебе денег на строительство корпуса… А что в ответ? — строго смотрел Президент на начальника своей службы безопасности.

Тот как стоял, будто подрубленный бухнулся на колени:

— Что ты, что ты, отец, ты наш родной! — замахал Григорий Кузьмич руками. — Да я же… Ты же… Я за тебя жизнь отдам, кормилец ты наш! Что ты? Чтобы мы все без тебя делали?

На коленях он подполз к Президенту, схватил его за руку, пытаясь прижать к губам. Тот резко отдернул ее. Тогда начальник охраны схватился за лацкан пиджака стал покрывать ткань поцелуями:

— Отец, ты наш родной, отец родной, отец родной!.. — как заведенный повторял он, перемежая слова с лобызанием. — Скажи, в чем я провинился перед тобой?! — заголосил Григорий Кузьмич.

Ты по Махерова давно ездил? — осведомился Президент. — «Жопа» на пожарной вышке кто написал? Я что по твоему — жопа? Твой президент — жопа? — пихнул он рыдающего начальника охраны ногой. Тот схватил ее с такой силой, что Президент едва не упал, потеряв равновесие. Стал целовать ботинок.

— Отец, ты наш родной, отец родной… Все расследуем, все выясним… Накажем… Накажем так, как никогда не наказывали, — злобно прищурился Григорий Кузьмич. — Накажем… Ох, как накажем! Прости — не усмотрел! — вновь завопил он, выбрасывая вверх руки.

Президент немного успокоился — видно, что такая покорность ему по душе. Похлопал даже своего подчиненного по лысине:

— Вставай, вставай, нечего мне тут представления устраивать, — благодушно приказал он.

— Отец, ты наш родной…, — всхлипывал начальник охраны. — Все разберем, все выясним!

— Ладно, иди работать, — кивнул Президент. — Но смотри, чтоб завтра же у меня…, — погрозил на всякий случай кулаком.

Григорий Кузьмич в последний раз осторожно коснулся кончиками пальцев ботинка Президента. Поцеловать, видно, больше не осмеливался. Вскочил с колен одним ловким движением, и так не разгибаясь в полусогнутом состоянии, спиной вперед скользнул за дверь.

Гримаса подобострастия сохранялась у него все время, пока он находился в помещении. Стоило же выйти на воздух, привычное для семьи и подчиненных грозное выражение лица вернулось к нему. Вернулся к себе в кабинет, который находился в соседнем от президентского домике. Сел в кресло, откинувшись назад на спинку:

— Все, бросаю эту гребаную работу к едрени фени! Ну, его в жопу этого мудилу! Жопа! — усмехнулся Григорий Кузьмич. — А что — похож, усы только сбрить!

Кабинет его имел вид весьма аскетический. Ничего лишнего: длинный стол для совещаний, кожаные потертые кресла, стенной шкаф с полками, заставленными папками с документами, на стене портрет Президента, ниже флаг и текст гимна.

Григорий Кузьмич набрал телефон номер министра внутренних дел.

— Я что, бля, опять должен за твое ведомство всю работы выполнять? — без всякого предисловия выпалил он в трубку.


Григорию Кузьмичу Шкатецкому в этом году исполнялось сорок семь лет. На работе он предпочитал носить дорогую, но неброскую штатскую одежду. Если бы надел мундир, что происходило крайне редко, только по случаю официальных торжеств, то на его плечах обнаружились две звезды, свидетельствующие о том, что он имеет звание подполковника комитета государственной безопасности. Министру внутренних дел Павлу Николаевичу Барабашу в прошлом месяце исполнилось шестьдесят два года. В отличие от начальника президентской службы безопасности, мундир он свой любил и носил, практически не снимая. На его погонах красовались три большие звезды генерал-лейтенанта милиции.

Начальником службы безопасности президента, или попросту начальником охраны, Григорий Кузьмич бессменно служил последние семь лет, в то время, как Павел Николаевич министром стал менее, чем полгода назад, три месяца из которых носил приставку и. о. Нервозности, впрочем, это не убавило, а скорей, наоборот, приумножило, так как по новому негласному порядку несправившегося министра увольняли без права трудоустройства на государственную службу. Последнее, а также возможность беспрепятственного ежедневного общения с Президентом, позволяло Григорию Кузьмичу, несмотря на существенную разницу в звании и возрасте, вести разговор в таком тоне.


— О, Боже, опять что-то случилось! — схватился за сердце Павел Николаевич.

— Я что, бля, опять должен за твое ведомство всю работу выполнять? — как сквозь туман донесся до него голос начальник охраны.

— Григорий Кузьмич, Григорий Кузьмич, что же вы такое говорите? — залепетал министр, судорожно соображая, в чем мог провиниться. Спросить напрямую — не хватало духу, получится: не владеешь оперативной информацией. Григорий Кузьмич прекрасно это понимал, но решил поизмываться над собеседником, показав свое превосходство:

— Что хочешь, как Бараулин бутылки собирать?


Речь шла о бывшем ректоре госуниверситета Михаиле Ильиче Бараулине. В курилке дворца Республики во время банкета, приуроченного к началу учебного года, один из коллег в дружеской беседе пошутил:

— Слушай, Михал Ильич, ты же у нас ректор, тебя, небось, студенты любят. Шел бы на следующие выборы президентом избираться. Глядишь, молодежь за тебя и проголосовала.

— А чего? Можно, — беспечно усмехнулся в усы Михаил Ильич, расслабленный выпитыми двумя бокалами шампанского.

На следующее утро счета, созданного при университете, научно-производственном объединении «Рубинтрон» оказались арестованными. Объединение, занимающееся огранкой драгоценных камней, обвинили в контрабанде и уходе от налогов в особо крупных размерах. Генеральный прокурор, взявший расследование под свой контроль, лично попросил у Президента на время ведения дела отстранить Бараулина от занимаемой должности. Расследование продолжалось полгода, в результате выяснилось, что никаких существенных нарушений НПО «Рубинтрон» допущено не было. Имела место лишь небольшая путаница в сложном документосопровождении, необходимом при работе с драгоценными камнями. С объединения все обвинения сняли, но Михаила Ильича возвращать на должность не стали. Зачем? Новый ректор справлялся со своими обязанностями вполне сносно.


— Григорий Кузьмич, Григорий Кузьмич… Мы же работаем. Нашим министерством на пятнадцать процентов снижен процент тяжелых… тяжких преступлений по сравнению с теми же показателями в прошлом месяце, количество изнасилований уменьшилось практически вдвое…, — ни с того ни с сего министр стал пересказывать текст готовящегося им доклада Президенту.

— Какие изнасилования? Ты лучше посмотри, что у тебя под носом твориться! — возмутился Григорий Кузьмич. Рассудив, что оппонент слишком для него ничтожен, решил время попусту не тратить. — Кто, бля, на пожарке возле завода холодильников слово «жопа» написал? Хозяин сегодня мимо проезжал, очень был недоволен.

— Я разберусь, обязательно разберусь, — угодливо залепетал министр перед начальником охраны, точно также, как десять минут назад тот это делал перед Президентом.

— То-то же! Чтобы завтра информация у меня на столе, — оборвал Шкатецкий, бросив телефонную трубку.

— Поставлю под личный контроль! — прокричал Павел Николаевич гудкам. Отстранил трубку от уха, глядя на нее с опаской, как на ядовитую змею. Положил на аппарат. Откинувшись на спинку стула, бросил под язык таблетку нитроглицерина. Помассировал под пиджаком сердце. Посидев так некоторое время, привстал со своего места, пробормотав что-то нехорошее в адрес Григория Кузьмича. А может и не пробормотал, так послышалось или подумалось. Ну, его… Начальственные стены испокон веков имеют уши… А теперь и глаза. Потянулся к телефону:

— Соедините меня с замом.

Первый заместитель министра внутренних дел Михаил Ефимович Кацнельсон в отличие от своего непосредственного начальника отставки не боялся совершенно. Должность свою он занимал почти девять лет (даже больше, чем Григорий Кузьмич!), пережив за это время семерых министров. Маленький, нервного телосложения человечек, казавшийся всегда не выспавшимся, тихий и неприглядный на своем посту был совершенно незаменим.

Сущность работы любого министерства — координация и управление деятельностью подчиненных ему ведомств. Собирая и анализируя сведения об их работе, министерский аппарат корректирует усилия, определяет первоочередность решаемых задач, ставит новые и т. д. и т. п.

При плановом ведении хозяйства (а именно такой способ руководства государства выбран за основу нынешним Президентом), да еще когда вся реальная власть собрана вокруг одного человека, ни о каком самостоятельном координировании, а тем более управлении речи быть не могло. Все решалось в других более высоких сферах, точнее в одной единственной сфере, с глубокой плешью наверху, стыдливо прикрытой зализанной слева направо прядью редких волос.

Таким образом, из всех возможных функций у министерства оставалась только одна: в начале отчетного периода доводить до подчиненных требуемые Президентом показатели работы, по окончании собирать данные о результатах претворения их в жизнь, плюсовать и перемножать, подсчитывать проценты исполнения, рисовать таблицы снижения количества квартирных краж на душу населения, строить графики роста идеологической пропаганды среди малолетних карманников… При таком способе ведения дел личности министра или его замов утрировались как таковые; главным были здесь Его Величество Показатель, Великий и Могучий Процент Снижения, а чиновники министерства выполняли роли кого-то среднего между придворными шутами и счетоводами.

На самом деле работа по плюсованию показателей не такая простая, как это могло показаться на первый взгляд. Цифры, которые доводились до министерского аппарата из районных и областных отделений внутренних дел зачастую высасывались из пальца или другого, схожего по внешнему виду органа. И оказывались настолько приукрашенными, что порой возникал вопрос, зачем в такой прекрасной, спокойной стране, со столь идеологически подкованным населением, вообще, содержать органы правопорядка? Иногда же находились правдолюбцы, которые считали своим долгом отчитываться реальными цифрами (к счастью, таких с каждым годом оставалось все меньше и меньше), и тогда картина становилась прям таки удручающей.

Если подсчитываемые показатели так и не состыковывались с требуемыми (периодически по подразделениям прокатывалась волна борьбы с приписками и недописками) существовал еще метод правильного сравнения. Во времена Советского Союза бытовал единый универсальный год сравнения — 1913, с которым так удобно было сопоставлять объемы производства черного металла, пшеницы, а еще лучше телевизоров. В современных реалиях с развитием такой науки, как математическая статистика, «удобных» годов имелось множество. Например, количество изнасилований всегда выигрышно смотрелось на фоне 1991 года, статистику разбойных нападений сравнивали с 1996 или 1993 годами, наиболее плохая раскрываемость была в 2001 году… и тому подобное.

Если же, несмотря на все ухищрения, все равно получалось туго, на первый план выводились другие показатели. Например, низкая раскрываемость преступлений вела за собой существенную экономию бумаго- и человекоресуросов. Особым шиком в этом деле было придумать какой-нибудь новый показатель. К примеру: «Увеличение тенденции к стремлению снижения общего числа преступлений на тысячу человек». Или: «Общая интенсивность профилактических мер, направленных на борьбу с автомобильными угонами». Универсальный, всегда положительный показатель, тот, который ныне так высоко ценился верховной властью и оттого неизменно выпячивался на первое место, — это объем идеологической работы среди сотрудников и населения.

Михаил Ефимович Кацнельсон являлся не только признанным виртуозом, но, главное, и фанатиком своего дела. Денно и нощно с перерывами только на краткий сон и прием пищи он неустанно складывал и перемножал числа, строил диаграммы сравнения, изобретал новые формулы подсчета. Каждое утро с нетерпением любовника ожидал курьера, приносящего широкий запечатанный конверт с надписью «Совершенно секретно», с жадностью старого чревоугодника разрывал его, выуживая на свет листки квартального отчета очередного РОВД. Выискав в тексте нужные цифры, причмокивая от удовольствия губами, переписывал их к себе в тетрадку, от руки разлинеенную на сложные, одному ему понятные таблицы, тут же правил, поджидая документы от других отделений.

Главным свойством работы Михаила Ефимовича была патологическая неприязнь к целым числам. Если, в получаемых бумагах он находил круглые цифры, например, 10%, он тут же менял значение на 9,96% или 10,43%. Целое число казалось ему безликим и неестественным, за дробными же значениями проглядывалась солидная аналитическая работа. Однажды для праздничной брошюры, посвященной юбилею милиции, ему поручили сосчитать количество людей, работающих в органах. Складывая данные итак и этак, он к своему крайнему неудовольствию, каждый раз получал круглое число. В конечно итоге это привело его в такую неописуемую ярость, что он в клочья порвал бумаги с расчетами, чуть не сорвав этим выпуск издания.

За девять лет работы Михаил Ефимович Кацнельсон безболезненно пережил шестерых министров. Возможно, он запросто мог бы стать «серым кардиналом» своего ведомства, коим его и считали непосвященные люди, но чувство власти было ему абсолютно чуждо. Единственное, что по-настоящему вызывало в нем эмоции, это Проценты и Показатели, за которыми по идее должны стоять живые люди с их проблемами, горем или радостями, на самом же деле не имеющие под собой никакого внятного смысла. Для чиновника Михаил Ефимович еще довольно молод — пятьдесят два года. Как раз то возраст, когда начинаешь задавать себе вопрос «для чего?», и, возможно, в своей деятельности он видел глубокую важность для блага страны (которого не было, даже если на минуту отвлечься, что все поступающие к нему данные изначально «липовые»), на самом деле им руководила только мелкая уродливая страсть к жонглерству цифрами, нелепая в своей тщетности и бесполезности.

Когда министр позвонил и приказал выполнить конкретную работу по раскрытию конкретного, пусть даже такого незначительного на первый взгляд, преступления — обыкновенного хулиганского поступка, Михаил Ефимович совершенно растерялся. Он привык иметь дело с чем-то написанным на бумаге или, по крайней мере, набранном на компьютере, не мысля, что надо делать в таких случаях. К счастью, благодаря большому опыту службы в министерстве, он быстро вспомнил главный принцип чиновника — свалить ответственную работу, не сулящую зримых дивидендов, на подчиненного.

#

Начальник отделения внутренних дел Советского района, полковник милиции Казимир Францевич Печень с тоской смотрел на настенные часы: сегодня четверг — банный день, на два часа в закрытом для простых смертных «Центре досуга» Паши Асламова зарезервирована сауна. А еще только полдень, стрелки по циферблату тащились так медленно, что Казимиру всерьез казалось, что сзади их кто-то придерживал. Он даже поднялся с кресла, подошел к часам, заглянул в щель между ними и стенкой. Решив размять затекшие члены, заходил по ковру.

Его кабинет не шел ни в никакое сравнение с кабинетом ни одного из выше представленных чиновников. Пол покрыт ковром с толстым ворсом, в углу большой обтянутый красной кожей диван, возле круглый журнальный столик из матового стекла. Массивный дубовый стол хозяина кабинета завален бумагами и дорогими канцелярскими прибамбасами, рядом черное кожаное кресло с высокой спинкой. На стене над диваном в золотой рамке с вензелями картина внушительных размеров. Писанный масляными красками пейзаж: какая-то речка, трава, синее небо, сосенки — нарисовано все с фотографической правильностью, за которой художник обычно прикрывает отсутствие таланта. Во всем обустройстве проглядывалась безвкусная, аляповая роскошь нувориша. Общим для всех, описанных выше, чиновников являлся только обязательный ныне портрет Президента и плакаты с текстом гимна и флага с гербом.

Сам Казимир — молодой человек, немногим старше тридцати, но уже с приличным брюшком, одутловатым лицом от многочисленных излишеств.

Начальником Советского РОВД стал он совсем недавно. Еще полгода назад работал простым участковым, нося на плечах погоны с одной единственной звездочкой младшего лейтенанта, полученной им еще по окончании милицейской академии, когда большинство его сокурсников к этому времени получали старшего лейтенанта, а то и капитана. Жизнь Казимира текла медленно и без перемен, и так, казалось, до конца дней своих разбираться ему в семейных дрязгах жильцов многоэтажек, гонять местных алкоголиков и хулиганистых подростков, «крышовать» за небольшую прибавку к зарплате проституток, работающих возле ночного супермаркета, вдрызг напиваться с коллегами в ночные дежурства, кляня свое неудавшееся существование. Если бы в один прекрасный момент в гости к матери не приехала совершенно забытая ею двоюродная сестра. Высокая мужеподобная старуха с въедливым взглядом, выйдя на пенсию, решила отчего-то, что у нее рак желудка и перед смертью задумала повидать своих городских родственников. Это и была та самая Добрая Фея, на появление которой в своей жизни Казимир уже и надеялся…

Тетка, как выяснилось, тридцать лет проработала психиатром в колхозе, которым некогда руководил нынешний Президент. С ее приездом и началась феерическая карьера племянника. Злые языки в кулуарах кухни говорили, что столь стремительный рост Казимира по служебной лестнице был ни сколько следствием дружеских отношений тетки с Президентом, сколько того, что запасливая старуха сохранила у себя карточку психиатрического обследования будущего руководителя государства.


Десять шагов вперед, десять назад по кабинету — все, только чтобы убить это проклятое время!

— Может прилечь, поспать часок, — мелькнуло в голове Казимира. Мечтательно взглянул на свой такой мягкий, удобный диван, — Не… Часок — это ни туда, ни сюда, — рассудил все же он.

Впрочем, ходить по кабинету ему даже нравилось: всякие интересные мысли лезли в голову. То ему представлялось, что на отделение напали чеченские террористы: перебили охрану у входа, взяв, находившихся в здании, людей в заложники. Все, конечно, очень перепугались, закричали, засуетились, Люсенька секретарша визжит, что есть силы. Только он один, такой… Как выскочит из кабинета с пистолетом! И всех этих страшных бородачей: бах, бах! Он до того увлекся, что стал бегать по кабинету, изображая, как он собирался расстреливать чеченцев. Спрятался за спинку кресла, выглянул осторожно: бац, бац! Ловко перекатился по полу за диван, оттуда тоже: бац, бац! Впрочем, быстро переутомился от таких упражнений. Встал, отряхнув штаны, скрестив на груди руки, снова заходил по кабинету взад-вперед.

Теперь — он в засаде! Конечно, не он один, а целое подразделение спецназа. Но он, понятное дело, самый главный, все ждут его приказа.

— Я пойду в одиночку…, — бросает он. Раздевшись по пояс, раскрасил тело для маскировки черными полосами. Из оружия оставил себе только свой верный мачете. Все с восхищением смотрели на него, особенно Люсенька, которой так к лицу хаки! Самозабвенно оглядывала его мощный обнаженный торс. На глазах у нее навернулись слезы, вот-вот, еще немного, и она не выдержит, бросится ему на грудь…

Неожиданно зазвучавший телефонный звонок разрушил нарисованную воображением картину. Казимир подошел к аппарату, но отвечать на вызов не спешил, вместо того со злостью уперся глазами в телефон, надеясь, что тот сам собой умолкнет. На другом конце провода кто-то находился чрезвычайно настойчивым. С неохотой снял трубку.

— Здравствуйте, Казимир Францевич. Михаил Ефимович Кацнельсон вас беспокоит.

Казимир пренебрежительно поморщился. Из министерских чиновников больше всего он презирал именно замминистра. И дело не только в еврейском происхождении последнего. Если в начале того, как Казимир стал начальником РОВД, у него присутствовали некоторые сомнения, что этот пост достался ему не совсем по заслугам, а во многом благодаря связям тетки; то вскоре большие кабинет и зарплата, лесть подчиненных и прочие атрибуты руководящего положения неизбежно трансформировали сознание таким образом, что он с определенностью начал полагать, что достиг всего сам, используя свои необычные способности и дарования, что просто его, наконец, заметили, оценили по достоинству. Соответственно, на фоне своей блистательной карьеры, человека, который девять лет сиднем сидит на месте заместителя, и до сих пор не стал министром или чем-то большим, Казимир презирал чрезвычайно.

— Ну, слушаю, — вымолвил он, вложив во фразу все свое пренебрежение к собеседнику.

— Казимир Владимирович, извините, что вас беспокою. Но, понимаете, вынужден… Тут по поступившей ко мне из компетентных источников информации произошло небольшое ЧП. Кто-то на пожарной вышке, стоящей на проспекте Махерова написал неприличное слово. Происшествие на первый взгляд незначительное, то что называется яйца выеденного не стоит, но вы сами понимаете… Крайне неприятный инцидент. К сожалению, на вашем участке, неужели вы до сих пор не в курсе? — с издевкой осведомился Михаил Ефимович, мстя за столь грубое: «Ну, слушаю». — Так что вынужден побеспокоить. Вы уж извините, но просили, как можно побыстрее расследовать. Ведь неприятно людям: они по проспекту ездят, а ту всякая дрянь намалевана, да еще на памятнике архитектурного зодчества. Так что вы уж постарайтесь… До свидания. — Положил он трубку.

Казимир переваривал полученную информацию. Даже несмотря свою на крайнюю ограниченность, он хорошо понимал какие «люди» ездят по проспекту Махерова.

В принципе, замминистра был не совсем прав. Проспект Махерова хоть территориально и относился к ведомству его отделения, на самом деле полностью контролировался службой безопасности президента. И первая мысль у Казимира была такая же, как до этого у Михаила Ефимовича, а до этого у Павла Николаевича, а еще ранее у Григория Кузьмича — свалить возложенное поручение на другого. Уже даже взялся за трубку, чтобы позвонить начальнику президентской охраны, сказать, чтоб тот разбирался во всем сам. Однако, представив, как будет разговаривать с Шкатецким, пусть даже по телефону, Казимир нервно сглотнул слюну. После Президента и своей тетки больше всего он боялся именно его.

— Ну, вот, блин, всю баню испортили! — со злостью выругался он. Расхаживать по кабинету больше не хотелось, потому что вместо героических сцен в голову лезла всякая гадость и нехорошие мысли о расправе, которая неминуемо последует, если он не разберется с этим делом.

Как разыскать того, кто пишет всякую «дрянь» на стенах («Интересно, что, кстати, там написано?» — думал Казимир) представлялось ему, честно говоря, не совсем ясным. В бытность работы участковым опыт оперативной работы ограничивался у Казимира составлением протоколов типа: «Гражданин К., находясь в состоянии алкогольного опьянения, ударил свою супругу, в ответ та, будучи в таком же состоянии, нанесла К. удар сковородкой в область черепно-мозговой коробки головы. В результате полученных травм гражданин К. в бессознательном положении доставлен в больницу. Взаимных претензий супруги не имеют, инциденты впредь обещают не повторять».

Хорошо, что Казимир вовремя вспомнил, что теперь он не черти знает кто — мелкая милицейская сошка, которому можно вот так позвонить и приказать что-либо сделать, а очень значительный начальник с большим количеством подчиненных. С этой мыслью он уселся за свой стол, погладил дырокол, купленный за пятьдесят долларов, открыл и закрыл девственно чистый ежедневник с обложной из натуральной кожи (семьдесят пять долларов), с гордостью осмотрел весь интерьер кабинета. Сразу же к нему вернулось ощущение уверенности и собственной значимости.

— Люсенька, найди Игнатюка и скажи, чтобы он, как можно быстрее шел ко мне, — нажал он кнопку телефонного коммутатора.


Через пять минут за дверью послышалось неловкое пошаркивание.

— Входите, — кивнул Казимир, не поднимая глаза. Для своих сотрудников ему всегда хотелось выглядеть занятым и деловым — он взял со стола первую попавшуюся бумажку и сделал вид, что полностью поглощен чтением. Это оказалось, присланное по факсу рекламное предложение некой фирмы об изготавливаемых ими индуктивных датчиках для весоизмерительной техники.

«… При линейности упругого элемента от 0 до 1000 микрон и частотном диапазоне измерения веса от 0 до 50 герц, предлагаемый индуктивный датчик обеспечивает измерение веса в диапазоне 0—5000 килограмм с приведенной погрешностью измерения 0,01 процента. Возможна реализация датчиков на дозаторное оборудование и платформенные весы в линиях по производству бетона…», — с изумлением прочитал Казимир, не поняв половину слов текста.

«К чему бы это? — недоуменно думал он, Зачем это мне? А может надо? Может, было, какое указание, а я пропустил?» — мелькнула в голове тревожная мысль.

На Игнатюка, похоже, такая важность и загруженность начальника подействовала: стоя у двери он неловко переминал с ноги на ногу, теребил шов на форменных штанах, не находя места своим большущим рукам. Казимир же с успехом продолжал изображать «большого начальника». Поднял взгляд, изумленно осматривая мощную фигуру вошедшего, как будто в потоке дел напрочь забыл о такой мелочи, как Игнатюк. Чем привел последнего в совершеннейший трепет.

— А, Игнатюк! — «вспомнил» Казимир. Окончательно запутавшись во фразе: «Высокая долговечность и надежность поставляемого оборудования, конкурентоспособные цены, благодарные отзывы наших предыдущих заказчиков — гарантия Вашего удовлетворения от работы с нами!», отбросил от себя листок с рекламой:

— Как работа идет? Как раскрываемость, хорошая?

— А чё ж ей быть не хорошей? — смущенно промычал Игнатюк.

— А этот задержанный… По делу об ограблении. Как его там… Круталевич. Во всем сознался?

— А чё ж ему не сознаваться? Чистосердечно, как вы и просили…

— Ну, во-первых, я у тебя ничего такого не просил, — покраснел Казимир. — А вообще, что чистосердечно — это, конечно, хорошо. А то там бывают всякие претензии у родственников на содержание, на неправильное ведение допросов…, — пристально всмотрелся он в Игнатюка.

— А чё же ему быть неправильным? — совсем засмущался тот, разглядывая свои громадные кулаки со сбитыми в кровь костяшками. — Попался, это самое, — виноват. Чё нам, другого ловить?

— Смотри у меня, — а то сам знаешь: в двадцать четыре часа без выходного пособия… И не посмотрю, что ты у нас полгода на доске Почета висишь! — пригрозил Казимир, — Но, впрочем, я тебя, собственно говоря, не за этим позвал. Да, ты садись, садись.

— Да чё так… Я постою лучше…

— Садись, говорю!

Игнатюк пододвинул к себе стул, осторожно сел на самый краешек.

— Плохо работаешь, Игнатюк, — сообщил Казимир. Встал из-за стола и начал вышагивать вокруг подчиненного. Тот неотрывно следил за ним взглядом.

— Нет, нет, с оперативно-розыскной работой у тебя вроде все нормально. Раскрываемость высокая, у всех задержанных чистосердечное признание. А вот идеологическая работа на участке, мягко говоря… хромает. Притом сильно хромает.

— Да вы чё? — привскочил Игнатюк. — Я ж только вчера… По вашему приказу «Красный уголок» с портретом, стенгазету… На библиотеку больше всех в отделении, директиву Президента об укреплении дисциплины — наизусть, политинформации каждый вторник… Молодежь, эта самая… В Патриотический союз у меня все вступили… А кто не вступил, я им!.. — погрозил он кулаком несознательной милицейской поросли. — Березки в парке сажают, старушек через дорогу переводят…

— Это-то — да! Это хорошо, что среди сотрудников. А среди населения? Милиция — это, будем так говорить, рупор государства… Оппозиция — она же не дремлет! Ты что, Игнатюк, хочешь, чтоб нами американский президент командовал?

— Никак нет, товарищ полковник! — вытянулся в струнку Игнатюк.

Казимир носил чин подполковника, решения о присвоении ему очередного внеочередного звания еще не подписано. Игнатюк прекрасно знал об этом, но решил лишний раз польстить самолюбию начальника.

— Так вот, Игнатюк. По имеющейся у меня информации из компетентных источников…, — Казимир был очень доволен, что так ловко ввернул в разговор фразу, услышанную от замминистра. Ему живо представилось: высокие мускулистые мужчины с таинственными лицами — те самые «компетентные источники» — в черных костюмах и солнцезащитных очках ходят по улицам города, собирая для него информацию. — На пожарной вышке кто-то написал нецензурное слово. И это, когда вся страна в битве за урожай!.. Или на строительстве библиотеки! — Стукнул со всей дури открытой ладонью по столу и очень зря это сделал — вверх острием лежала канцелярская кнопка. — Ай-яй! — заверещал Казимир, дуя на ушибленное место.

— В общем, прошу… Не прошу, а приказываю! — поправился Казимир. — В самые короткие сроки разобраться, кто это сделал и наказать.

— А как я разберусь, если никого не задержали? — удивился Игнатюк.

— Ты, бля, оперативник, или кто? Что только и умеешь, что с задержанных признания выбивать? — закричал Казимир. Боль в ладони никак не хотела проходить. Мне, что объяснять тебе, что в таких случаях делают? Проведи оперативно-следственные мероприятия, опроси свидетелей, осмотри место преступления…, — запнулся Казимир, так как сам имел смутное понятие о том, что все-таки «делают в таких случаях». — И чтоб к утру информация у меня на столе! Все, свободен! — выдохнул он.

— А чё хоть написали? — обернулся Игнатюк, находясь уже у самой двери.

— А ты что не знаешь, что в таких случаях пишут? — усмехнулся Казимир.

#

Поздний вечер. Без десяти минут одиннадцать. Уставший Президент отходил ко сну — сутки выдались, как никогда трудными. Днем футбольный матч с ветеранами футбола (дружеская ничья 4:4, он забил два гола), затем теннис с крупным арабским бизнесменом — потенциальным инвестором (6:2, 6:1, 6:0 в пользу Президента), вечером встреча с олимпийцами, дружеский армреслинг с золотой чемпионкой прошедших игр. «Всегда уступаю красивой женщине,» — заявил Президент, зардевшейся от счастья метательнице молота. С китайским послом встреча так и не состоялась.

Григорий Кузьмич абсолютно голый, если ни считать серых носков, подвешенный к потолку за обмотанную вокруг рук цепь, сладострастно корчился от ударов кожаной плети, наносимых Аликой Светиковой. Судя по вздыбленному мужскому достоинству, экзекуция находилась в самом разгаре.

Павел Николаевич спал с блаженной улыбкой на устах. Прочитав перед сном составленный заместителем квартальный отчет о работе министерства, он впервые за последние два месяца заснул без снотворного. Очередной шедевр от Кацнельсона оказался так здорово составлен, что с одной стороны все в стране было более чем хорошо, с другой — оставалось еще на что можно просить денег.

Сам Михаил Ефимович также изволил опочивать. Утомившись созданием отчета, он позволил себе эту слабинку — лечь пораньше обычного. Глядя на умиротворенное выражение лица, хотелось верить, что ему снились десятичные дроби.

Казимир, обернутый в банную простынь, жаловался на жизнь пышнотелой блондинке, одетой точно таким же образом.

— Вот шлют всякую гадость по факсу. Какие-то индуктивные датчики, весоизмерительные системы… У меня, может, в школе по физике только четверка была, — соврал он. На самом деле выше тройки у него случалось только по пению и физкультуре. — Факсуют всякую гадость, а ты, поди, разберись — надо тебе это или не нет!..

Блондинка лицом один в один секретарша Люсенька, что еще раз доказывало высокий уровень услуг, предлагаемых Сашей Асламовым, послушно слушала его стенания, но к удивлению Казимира лапать себя не позволяла, препятствуя всем попыткам засунуть руки под простынь.

Игнатюк пил водку. Начал он это делать сразу же после осмотра места преступления. Внимательно изучил надпись, переписав на всякий случай себе в блокнот. Подколупнул пальцем стену, понюхал известку, попробовав ее на вкус. Хотел снять отпечатки пальцев, но вовремя вспомнил, что во всех детективах преступники обычно ходят в перчатках.

Опрос свидетелей, точнее одного единственного свидетеля — сторожа тоже ничего не дал. Дед находился в блаженном, практически не коммуникабельном состоянии, которым может похвастаться удачно опохмелившийся с утра алкоголик. Впрочем, выпить предложил. Игнатюк согласился, оправдывая это служебной необходимостью. Из школы милиции он помнил «золотое правило»: чтобы свидетеля разговорить, надо внушить ему доверие.

Однако пить со стариком оказалось не интересно, уже после второй рюмки тот впал в совершенно коматозное состояние. С бессмысленной улыбкой он сидел, покачиваясь на табуретке, периодически заваливаясь со страшным грохотом на пол. Игнатюк поначалу тушевался от такого: в страхе бросался к деду, боясь, что тот вдребезги разобьется, усаживал обратно понадежнее, приперев к стенке. Но вскоре плюнул, быстро осознав всю бессмысленность своих усилий. Похоже, деду было это привычно: полежав, отдохнув на полу минутку другую, вновь взбирался на табурет, проговаривая: «Едрить твою загогулину!», страшно радуясь своей выходке.

Оставив сторожа, Игнатюк решил продолжить поиск свидетелей в ближайшем дворе. Там мужики, явно скучая, играли в домино. Пришлось сбегать. Опять-таки, уверял он себя, руководствуясь служебной необходимостью. Разошлись в начале десятого — пошел дождь.

К описываемому времени он находился у себя дома. Сидел на кухне в одних трусах, прислонившись голой спиной к холодильнику. Перед ним на столе стояли тарелка с пельменями, щедро залитыми сметаной и уксусом, банка соленых огурцов и почти пустая бутылка водки.

Напротив, забившись в угол, расположилась жена, в сотый раз терпеливо выслушивая подробности его разговора с начальником.




— Ты, говорит, у меня лучший оперативник. Я, говорит, и не знаю, чтобы без тебя в отделении было. Поэтому только тебе могу поручить сверхтайное, секретное задание — разыскать особо опасного преступника… Ш-ш!… — поднес он к губам указательный палец. — Чтобы не кому, а то я тебя знаю! Государственная тайна!

Жена утвердительно замотала головой.

— Они всякие нехорошие листовки про нашего Президента распространяют, — сообщил Игнатюк. Налил себе рюмку, выпил, кинув в рот холодный пельмень. — А я что, как фашистский полицай должен этих подпольщиков найти и расстрелять?.. Партизанского командира к стенке поставить? — заорал он, размахивая вилкой. — Я что, по-твоему, полицай? Полицай? Прислужник фашистов? Скажи мне, я разве полицай? Да я — «Служу Советскому союзу» присягу давал! — вскочил он с табуретки, попытался отдать честь, но промазал, ударил себя ладонью по лбу. — Без фуражки не получается, — заключил он, грузно опав обратно.

— А ты мне их найди, говорит. А где я кого найду, если задержанных нет? Я на доске почета два года вишу, боевые ранения имею , а он мне, гад, — иди, ищи!..

Во входной двери кто-то осторожно повернул ключ, стараясь сделать это как можно тише. Игнатюк тем не менее расслышал.

— А, сын вернулся! — воскликнул он. — Нагулялся уже? А ну, зайди на кухню, дай я на своего отры… отрыпс… отпрыска посмотрю! — с третьей попытки выговорил Игнатюк.

— Потом зайду, мне еще уроки делать, — отмахнулся тот из коридора.

— Ты что: отцу родному перечить научился? — Игнатюк стукнул кулаком по столу. — Зайди, кому говорю!

— Ну, — буркнул парень. На кухню входить не стал, остался стоять с дверном проеме.

Сын Игнатюка — Вова — долговязый четырнадцатилетний балбес, однажды в школьном сочинении на тему «Дружба славянских народов в произведениях современных русских писателей» написал: «Особое внимание в творчестве С. Довлатова отведено белорусскому народу. Яркий, неизгладимый след в его жизни оставила встреча с гомельчанином Потапом Якимовичем. Так, во многом автобиографичном романе «Зона» есть такие строки:

«Оправится! — последовала команда сержанта Мелешко. Расположились вокруг дощатой будки. Через минуту снег покрылся золотыми вензелями. Тут же возникло импровизированное соревнование на дальность. Насколько можно было видеть, победил Якимович из Гомеля…»

— Что»ну, что «ну»? Ты как с отцом разговариваешь. Мать, ты кого мне воспитала? — обратился Игнатюк к жене. — Папка вон с утра до вечера… пашет и пашет, как проклятый — деньги на пропитание зарабатывает, каждый раз жизнью рискуя. А он шляется целый день неизвестно где, а потом приходит и родному отцу «ну» говорит!? — от возмущения налил себе еще, залпом залил в рот. Водка, похоже, «не пошла» — выпятив губы, тяжело выдыхая воздух, покачивался на стуле, пережидая рвотные спазмы.

— Отец не жалея своего здоровья от зари до зари…, — причитал Игнатюк, — сам Казимир Францевич… Пойди, говорит, разыщи, кто на пожарке «жопа» написал! Ни кому-нибудь, а именно мне поручил. Ты, говорит, у меня лучший оперативник, от тебя все теперь зависит. Особо тайное задание… Секретное… А как тут разыскать? — чуть не плача вымолвил он.

— А чё тут искать, известно кто — Васька Громов это и написал, — не поднимая головы, пробурчал себе под нос Вова.

— Что? Кто ты говоришь? — сразу же протрезвел Игнатюк.

— Что-что? — передразнил его сын. — Васька Громов это. Сам утром хвастался, что вчера на пожарку лазил. А «жопа» — это он про Егора Двоежорова написал, что тот его с нами в Оперный театр не взял.

В другой раз Игнатюк, наверное, несказанно изумился, что его отпрыск посещает Оперный театр. Сам он бывал там однажды со всем личным составом подразделения, в порядке принудительного культурного просвещения (тогда идеологическая пропаганда не была еще столь всеобъемлющей и обязательной), да и то удрал с перерыва в буфет. Но сейчас ему было не до этого. Вскочив с табуретки, кинулся к телефону. Казимир долго не поднимал трубку сотового, наконец, послышалось недовольное:

— Алло…

— Товарищ подполковник, товарищ подполковник, — закричал Игнатюк от радости, позабыв, что еще утром произвел своего начальника в полковники, — Васька это, Громов, написал!

— Какой, твою мать, Васька Громов? Вы кто? Вы куда звоните?

— Ну, товарищ подполковник, вы же сами приказали… Это я — Игнатюк! Я нашел… Васька Громов — друган моего сына «жопа» написал!

— Какая «жопа»? Игнатюк?.. Игнатюк, ты что пьян?

— Ну, товарищ полковник… Я же не при исполнении, немного после работы… В кругу семьи… После удачного исполнения задания…

— Настоящий оперативник — он всегда при исполнении! Завтра в девять ноль-ноль… нет в девять тридцать… Или лучше даже в десять ноль-ноль, ко мне на ковер с докладом! И чтоб по форме, без всяких там «жоп», Васек или Петек… Усек?

— Есть, товарищ подполковник! — радостно завопил Игнатюк в трубку.

— Ни днем, ни ночью покоя не дают, — возмущенно проговорил Казимир лежащей рядом с ним обнаженной блондинке, той самой — копии секретарши Люсеньки.

#

«Довожу Вам до вашего сведения, что мною установлено, что… (слово зачеркнуто, но сквозь чернила отчетливо проступает „жопа“) нецензурная подпись написана на памятнике советской архитектуры — пожарной вышке мелом гражданином Василием Аркадьевичем Громовым 1992 г. р., проживающем по адресу: ул. Смольная д. 17, кв. 134. Подпись: Капитан Игнатюк В. В.»

Казимир дважды перечитал доклад Игнатюка. Понятно, что текст составлен безграмотно и в таком виде отсылать бумагу в министерство нельзя — засмеют, но как поправить, чтобы стало хорошо и грамотно — голова после вчерашнего совершенно не работала.

Попытался сконцентрироваться. От напряжения заболела голова.

— Боже, как мне плохо, — простонал он, — зачем же вчера было столько пить?

Дописал сверху после «довожу до вашего сведения» фразу «в результате проведенных оперативно-розыскных мероприятий». Прочитал еще раз. Слово «жопа» затер окончательно, так чтобы совсем не было видно. Подумал и зачеркнул слово «советской» — пожарная вышка явно построена намного раньше. Подумал еще и все-таки прилагательное оставил, затер вместо этого «мелом», как несущественную подробность.

— Люсенька, — позвал он секретаршу, — набери этот текст и с моей подписью отправь по факсу… Этому… Кацнельсону…

Люсенька, не удостоив Казимира даже взглядом, двумя пальчиками взяла бумажку, держа ее подальше от себя, как будто боясь запачкаться, развернулась и пошла, покачивая бедрами. Казимир печально вздохнул — фигурка реальной Люсеньки была несоизмеримо лучше, чему у «демо-версии» от Саши Асламова.


Михаила Ефимовича уже дважды беспокоил министр, интересуясь: «Как идет расследование по… ну, этому делу, о котором мы вчера говорили…»

Звонить Казимиру Францевичу не хотелось — антипатия у чиновников была взаимной, да и как еще можно относиться к человеку с такой фамилией, который к тому же не в состоянии даже толком подсчитать такой простой показатель, как: «Влияние темпов нарастания хлебоуборочной и кормозаготовительной кампании на относительный процент прироста снижения случаев злостного хулиганства с отягощающими обстоятельствами во второй декаде августа нынешнего года по сравнению с первой декадой сентября предыдущего года»! Только, все же, решился, и тут, слава Богу, — факс!

Отправить бумагу наверх лучше, конечно же, за подписью Казимира, мало ли что. Но, быстро пробежавшись глазами по докладу, Кацнельсон в душе чертыхнулся, сетуя на безграмотность подчиненного.

В отличие от начальника РОВД Михаил Ефимович владел компьютером и, памятуя о скрытности, проявленной министром в недавнишнем разговоре, на всякий случай решил самостоятельно выправить и перенабрать текст. Первым делом убрал «Вам», также как и Казимир до этого, сначала зачеркнул «советская», как неуместное, но после короткого размышления оставил. Перед распечаткой прочитал набранное. Злобно усмехнувшись, дописал: «Информирую также, что на участке, вверенном в подчинение Советского РОВД, общая раскрываемость преступлений снизилась в последнем квартале на 4,61% по сравнению с тем же показателем в предыдущем квартале». Поразмыслив, добавил перед четверкой единицу.


Министр в это время сидел, как «на иголках» — от вечернего хорошего настроения ни осталось и следа. С ужасом ждал с минуты на минуты звонка Шкатецкого. Получив исправленный доклад от Кацнельсона, ничего не исправляя, толком даже не прочитав, набрал начальника президентской охраны:

— Здравствуйте, Григорий Кузьмич. Тут мои ребята постарались… Разыскали, кто виноват… Вот, диктую, только что пришел доклад…

— И что? — ответил Шкатецкий, прослушав донесение.

— Извините?

— И что? Ну, Громов, ну, Василий, как там его по батюшке… Видно, что молодой. А что дальше? Кто он? Что он? В каких оппозиционных организация состоит или состоял, связи за границей? Родителей хоть арестовать догадались?

— Уже посылаю группу, — сглотнул слюну министр.

— Плохо работаете, хочу я вам сказать. Не свое место занимаете, тратите попусту народные деньги, а отдачи, я смотрю, никакой.


— Можно? — не дожидаясь ответа, Григорий Кузьмич привычно просочился сквозь дверную щель в кабинет к Президенту. Тот, стоя спиной к дверям, хоккейной клюшкой пытался забить шайбу в маленькие воротца.

На прошлый день рождения группа из наиболее приближенных политиков, памятуя о президентской любви к спорту, преподнесла ему комплект принадлежностей для мини-гольфа, специально созданный для игры в офисе. Увидав подарок, президент разорался, что гольф — это игра антинародная, для богатеев и всяких там олигархов, а он любит массовые виды спорта то, что нравиться простому труженику: хоккей, футбол, теннис в конце концов… Чтобы исправить свою ошибку в срочном порядке по особому заказу в новозеландской фирме «Даймонт лтд.» был разработан и изготовлен набор для офисного мини-хоккея: утяжеленная клюшка из красного дерева, позолоченные воротца, инкрустированные бриллиантами в виде сложного орнамента, — по замыслу создателей рисунок представлял собой слова здравия владельцу на одном из наречий коренных новозеландских аборигенов. К набору прилагалось двенадцать шайб из специального прорезиненного вещества, состав которого фирмой не разглашался, но при удачном броске шайба переливалась всеми цветами радуги, провозглашая: «Аллилуйя, аллилуйя!» Впрочем, функцию «Аллилуйя» легко можно отключить при помощи кнопки, расположенной на ручке клюшки.

Замерев в почтительном поклоне, казалось, не смев даже лишний раз вдохнуть воздуха, Шкатецкий дожидался пока хозяин выполнит удар. Наконец, забив последнюю шайбу, Президент кивнул в его сторону, предлагая пройти в кабинет.

Бережно поставив клюшку в угол, Президент бухнулся в кресло. Ослабил узел на галстуке, расстегнул на рубашке две верхние пуговицы.

— Устал я тут с вами. Ох, как устал! Десять лет и все на своем горбу… Может, правда, как некоторые говорят, пора на заслуженный отдых?

— Да ты что, отец родной! — Григорий Кузьмич как стоял, аж привскочил от такого предположения, смешно задергав ногами. — Ты что, как же мы без тебя? Как страна? Как люди простые? Все же продадут этим олигархам проклятым!

— Вот уйду, ей-богу уйду! Досижу, как положено по Конституции свой срок и никаких тебе референдумов, никаких выборов… Пусть другой приходит. Он будет лучше меня, справедливее и демократичнее…

Начальник охраны упал на колени, пополз к Президенту. Ползти далеко, тяжело, коленкам больно — не выдержал, оперся на руки и так на четвереньках поскакал к хозяину:

— Не уходи отец родной, не уходи! Пропадем же без тебя, ой пропадем! — запричитал он.

— Ладно, ладно, посмотрим еще… Повоюем, — благодушно усмехнулся Президент. -Ты мне лучше скажи, что у тебе по этому… писаке.

— Хороша новость у меня для тебя, отец родной! Все мы выяснили, все узнали, всю ночь работали! Школьник это обыкновенный. Написал сдуру, просто так, от безделья. Залез на вышку и написал… Мы его, конечно, отработаем по полной программе, родителей на принудительное поселение, самого в интернат для несовершеннолетних преступников… Но, главное, никакой политической подоплеки в этом нету, и быть не может. Так что можешь спать спокойно, отец родной: народ по-прежнему тебя боготворит.

— Школьник, говоришь? — переспросил Президент, как-то не по-хорошему очень пристально глядя на начальника своей охраны. Вдруг враз смахнул с лица на

Відповіді

  • 2005.08.23 | Steve Seitz

    Частина Друга: Народна білоруська книжка: ПРЕЗИДЕНТ (жопа, или туда и обратно)

    — Школьник, говоришь? — переспросил Президент, как-то не по-хорошему очень пристально глядя на начальника своей охраны. Вдруг враз смахнул с лица напряженное выражение. — Ну, школьник, так школьник! — засмеялся он, хлопнув ладонями по коленям. — Конечно, школьник, а я — дурной разволновался себе, чего вдруг?

    — Конечно, чего вдруг? — подхихикнул Григорий Кузьмич. — Ты же знаешь, мы если что… За тебя, кого угодно в бараний рог!

    — Когда такие орлы охраняют, чего переживать? — потрепал Президент его по плечу. Тот угодливо передернулся от ласки.

    — Ладно, иди, служи… Спасибо за работу.

    — Рад стараться, отец родной! — отрапортовал Шкатецкий, поднялся и спиной вперед пошел из кабинета. Только дверь за ним закрылась, Президент резко поменялся в лице:

    — Школьник, говоришь? Я тебе дам школьник! Знаю я вас. С рук моих едите, а теперь, на тебе — предали! Ну, я вам покажу!

    Поднял трубку телефона:

    — Прокурора ко мне быстро!


    Вернувшись в свои апартаменты, Григорий Кузьмич налил себе полный стакан водки.

    Успел он словить эту быструю перемену во взгляде Президента, и очень она ему не понравилась. «Да и как-то уж все скоро и просто разъяснилось… Странно это, странно… Нехорошо,» — думал он. В кабинете, несмотря на работающий на полную мощь кондиционер, очень жарко и душно. Он снял пиджак, повесил на спинку стула.

    — Бля, такие бабки зря за него отдал! Голову откручу тому, кто продал! — разозлился Шкатецкий. Посмотрел на бутылку, подумал-подумал и налил себе еще. Водка стрессовое состояние немного приглушила, но все равно его большому телу неудобно и неуютно. Хотелось свою злость сорвать на ком-либо. Не найдя никого лучше, набрал номер министра:

    — Где документы на Громова? — заорал Шкатецкий в трубку. — Где, твою мать, документы? Я что должен по десять раз напоминать?

    Вдруг в груди что-то кольнуло: хотелось сделать вдох, но не смог. Бросив трубку, рванул на горле рубашку. Сердце сначала бешено заколотилось, потом враз чуть ли не совсем замерло, как будто кто-то его сжал и не отпускал. Тук… Тук… Тук… Боль тем временем разрасталась по грудной клетке, он стал следить за каждым ударом сердца и каждый раз ему с ужасом казалось, что вот этот удар последний — и больше не будет… Стало очень-очень страшно. Больно. Он хотел позвать на помощь, попытался встать… и рухнул со всего маху вниз лицом на стол.

    #

    Запершись у себя в кабинете, генеральный прокурор Борис Власович Шельман в который раз перебирал скудную стопку документов, собранную на Василия Громова.

    Справка от участкового: «Василий Аркадьевич Громов — 1992 г. р., учащийся среднеобразовательной школе № 50. К уголовной ответственности не привлекался, на учете в детской комнате милиции не стоит. В политических акциях не замечен, в молодежных оппозиционных организациях, по имеющимся сведениям, не состоит».

    Приложены также аттестат за последние два класса и характеристика из школы, в спешке написанная насмерть перепуганной завучем. Банальные фразы, отточенные еще с советских времен: «морально неустойчив», «груб и непредупредителен со старшими», «идеологически не информирован»…

    «Обычная психология людей, — усмехнулся прокурор. — Если бы к завучу пришли и сказали, что Василию Громову хотят дать почетную грамоту или наградить орденом, скажем, за спасение утопающих или помощь в задержании преступника — в характеристике было: „прилежен“, „доброжелателен“, „политически грамотен“, „пользуется уважением у сверстников“… А так пришли двое в штатском, посверкав красными корочками с золотым гербом, поднялись к начальнику Первого отдела. После короткого разговора опечатали учительскую и кабинет директора. Вот и характеристика такая получилась».

    Если же отбросить всю шелуху, очевидно, что Василий Громов — обыкновенный двенадцатилетний троешник, жизнь которого занята скорее футболом и компьютерными играми (у прокурора самого двое таких), но уж никак не политической пропагандой.

    Родители такие же обыкновенные, законопослушные люди. Мать — бухгалтер в одном из медленно догнивающем НИИ. Зарплата мизерная, а за что, правда, и платить? Наверняка, с утра до вечера чаи гоняет с сослуживцами. Шельман не понаслышке знал, главный принцип работы в госучреждениях: «Вы делаете вид, что нам платите — мы делаем вид, что работаем». С другой стороны, а куда еще податься тридцатисемилетней женщине с дипломом торгового техникума?

    Главный кормилец семейства — отец Василия. Работает программистом на известной компьютерной фирме «Лотос», одно время ездил по контракту на два года в Америку.

    — За это следует зацепиться, — подумал прокурор. — Происки империалистического Запада, грязные козни администрации Белого дома, добавить всякой байды про ЦРУ и ОБСЕ… Хотя, честно говоря, все эти проамериканские заговоры настолько, то, что называется, обрыдли… Нужно что-то новенькое… В этом плане даже хорошо, что родители люди простые. Такие через каких-то тридцать минут допроса с пристрастием признаются тебе во всем, что только можно. Это тебе не некоторые журналисты, которых пока не пристрелишь — толку никакого не будет!

    В политических организациях никто из родителей не состоял, приводов в милицию также ни у того, ни у другого не было. Родственников за границей не имеют… Стоп! Почему не имеют? У матери двоюродная сестра живет в Сыктывкаре. Как ее… Прокурор перелистал странички дела. Вот — Чубайкова Лариса Игнатьева 1958 г. р., проживает в Сыктывкаре по улице Красного Октября, дом 12, кв. 37.

    Чубайкова, Чубайкова…, — потер подбородок Борис Власович. — Стоп, есть! Чубайкова — это же практически — Чубайс! Так, записываем, — лихорадочно начал размышлять прокурор, — пусть ее муж будет дальним родственником Чубайса. А вообще, почему дальним, если у них почти одна фамилия? Внебрачный сын. Точно! Незаконнорожденный… Тайная страсть молодости… Воспитан на деньги Семьи… Готовится стать следующим президентом…. Блин, не пойдет: Чубайков этот — пятьдесят третьего года рождения, то есть ему уже за полтинник, какой же он — сын Чубайса? — с сожалением чертыхнулся прокурор. — Но ничего, ничего. Ниточка найдена! Главное, что заговор оттуда, это сейчас актуальнее… Ни сын, так ни сын, что-нибудь другое придумаем! — с наслаждением потянулся он, разминая затекшие члены.


    Президент шагал туда-сюда по комнате. «Но почему, собственно говоря, жопа? — размышлял он. Подошел к зеркалу, посмотрел на себя сзади — жопа, как жопа…»

    Как у всех диктаторов у него просто непоколебимой была вера в народную любовь. За годы власти с ним произошла эта странная, но такая неизбежная метаморфоза сознания. Сам он прекрасно помнил, как тягостно в комсомольские годы было выслушивать на политинформациях всякие бредни о решениях очередного съезда КПСС, достижениях и победах народного хозяйства, «битве за урожай» и, как следствие, неизбежном крахе «ястребов Пентагона» и «стервятников Белого дома» и неминуемой победе коммунизма. Как их студентами под список собирали на праздники Первого мая или Великой Октябрьской революции, изображать на демонстрациях радостных трудящихся.

    И сейчас, кажется, не мог он не замечать запах свежей краски и неестественную чистоту на предприятиях, которые он «неожиданно» посещал, счастливые, довольные жизнью лица рабочих, в отутюженных спецовках, полные залы студентов на своих хоккейных матчах. Но, нет! Верилось в доброволие, любовь и искреннюю преданность людей. Что каждый их них с радостью готов по два часа простаивать зимой на улице, дожидаясь его появления на открытие очередного памятника и спортивного сооружения, по собственному желанию отдать треть своей зарплаты на строительство библиотеки. Верилось, что он действительно честным путем без всяких подтасовок набрал на последних выборах семьдесят восемь процентов. Несмотря на то, что сам за месяц до этого в негласном порядке приказал вице-премьеру, чтобы этот процент был не менее шестидесяти. Как всегда выслужились, угодили, хоть и перестарались. А как тут не перестараться? Он прекрасно знал эту систему. У одного, предположим, на участке шестьдесят два процента, а у другого шестьдесят девять? Значит плохо агитировал, вел работу на местах… Вот и соревнуются один перед другим.

    С детства он мечтал принимать парады: смотрел по черно-белому телевизору, как еще молодой Брежнев приветственно машет с Мавзолея движущейся по Красной площади военной технике и чеканившим шаг солдатам. И пусть теперь страна — маленький, затерявшийся на карте, осколок той великой и могучей, пусть техника стара и бесполезна, все равно, стоя на трибуне в форме генералиссимуса, он каждый раз испытывал неописуемый восторг, эротический экстаз, который никогда не испытывал ни с одной из своих женщин.


    — Кто-то значит все-таки «против»? — продолжал рассуждать Президент. — Это они не против него «против», а против народа! Он очень любил олицетворять себя с народом. — Кто-то, кого он, что самое неприятное, и не знает… Исподтишка, в самое больное место! — машинально он пригладил волосы на голове. — И, главное, Григорий — человек, который взялся его охранять, которому он полностью доверял, подняв, можно сказать, из дерьма… Предал его! Значит предатели где-то рядом! Кругом предатели, от них не скрыться!

    Сердце бешено заколотилось, он забегал по комнате, не находя места. Случайно бросил взгляд в зеркало и содрогнулся от своего вида: всклокоченные волосы, перекошенное от ужаса лицо. Черный Страх — проклятье, преследующее всю его сознательную жизнь, все больше и больше поглощал его психику. Неожиданные вспышки ярости, подозрительность, маниакальная жажда разоблачать, выискивать заговоры, неистребимое стремление властвовать, подчинять людей своей волей, требуя от них унизительного проявления покорности — все это следствие того Черного Страха, заставлявшего в детстве прятаться в темных подвалах и чердаках, следя сквозь щели между досок ненавистными глазами за односельчанами. Делать гадости ровесникам, интриговать, стравливать их друг с другом, а потом ябедничать учителям. Не раз его били за это, только раззадоривая этим. «Я вам покажу, я вас всех!..» — скрежетал зубами он, терпеливо снося удары одноклассников. И показал: где они сейчас, а где он!

    В полумраке комнаты ему везде виделись они — ужасные Предатели.

    — Вроде бы стол как стол, свой, привычный… Но, нет, вон там, справа что-то шевелится, еле заметный бугорок… Ага! Думаете, я вас не замечу? А там возле книжного шкафа, за цветком… Явно какое-то движение. Там, наверное стоит он… С ножом… Я все вижу, все вижу! — усмехнулся он. — Пусть только попробуют приблизиться! Я раз — кнопочку, и в потайной ход!.. Пусть остаются — как только я выскочу, тут же все удушающим газом заполнится! Это Григорий такое придумал!

    А.. а!.., — завопил он. — Григорий!.. Он же их, он — Предатель! Значит, они знают… Они уже там…

    Ему стало по-настоящему страшно.

    В дверь постучали. Президент вздрогнул от неожиданности:

    — Кто? — выдавил из себя он.

    — Это я, Маша, — раздался голос жены, — можно войти?

    «Нет, так просто он им не дастся! — думал Президент. — А вдруг это не Маша? Можно, конечно, подойти к двери, посмотреть в глазок… Но сколько случаев, когда вот так, через глазок в человека и стреляли!»

    — Маша? Это точно ты? — переспросил он.

    — Да я это, я, пусти!

    «Вроде голос ее,» — решил Президент. На цыпочках подбежал к двери, повернул в замке ключ и кинулся обратно на диван.

    Переступив через порог комнаты, Маша остановилась, ожидая пока глаза привыкнут к полумраку комнаты. Стройная высокая блондинка с правильным, красивым лицом. До встречи с Президентом работала медсестрой в привилегированной больнице, куда два года назад будущий супруг попал с приступом радикулита. У Президента к тому времени была жена, которую он, правда, даже не удосужился забрать с собой из колхоза в столицу и два взрослых сына. Из свадьбы тайны не делали, но и особой огласки тоже не допускалось. Сразу же после бракосочетания супруга стала главным врачом той самой больницы, где они познакомились, ее мать — заведующую кафедрой педиатрии медицинского университета благодарный зять назначил на пост министра здравоохранения.

    — Что же это ты в темноте сидишь? — Маша включила свет. Президент, свернувшись на диване в комок, взглядом запуганного хорька смотрел на нее. Она как будто и не замечала его состояния. Прошлась по кабинету, принюхалась.

    — Что опять накурил? Я же тебе говорила, что тебе вредно курить! Не бережешь ты себя. Раскидал тут все, теперь вот убирай! — сказала она, глядя на кавардак, устроенный Президентом в приступе паранойи.

    Из своего угла он следил за каждым ее движением.

    — Ну что ты, что ты? — подошла она к нему. Обняла за голову. Президент резко вздрогнул от прикосновения, дернулся всем телом вперед, как будто собираясь ее ударить, но она крепко его удерживала, поглаживая по волосам:

    — Ну что ты, что ты?.. — приговаривала она.

    От жениной ласки ему явно стало лучше.

    — Ох, трудно мне, Маша, ох, трудно! — заскулил Президент у нее на плече. — Совсем враги заели. Я его из своих рук кормил и поил! Днем и ночью… Из грязи поднял, доверился… А он предал меня!

    — Кормилец ты наш! Знаю, что трудно. Знаю, что один ты с врагами народными, олигархами трижды проклятыми сражался не жалея жизни и здоровья своего, — отвечала Маша. — Одна ты у нас надежа и опора у людей простых.

    — Да, жена моя, нелегко мне, нелегко… Бремя тяжкое взвалил я на себя, видно крест мой такой…

    — И достойно ты несешь его!

    Со стороны их диалог выглядел совершенно искусственным, как будто являлся частью какой-то игры: слова произносились на распев, тягуче, прилагательные следовали за существительными, как в старинных балладах. Но преображение Президента просто удивительное: взгляд ожил, заблестел, стал осмысленным и покойным, все тело как бы расправилось, освободилось от неимоверного напряжения. Он уселся поудобнее, правда, голову с плеча жены так и не снял, наслаждаясь ее поглаживаниями по голове.

    — А ты взяла? — с хитрой улыбкой, как у ребенка выпрашивающего сладость, смотрит он на жену.

    — Конечно, взяла, — успокоила Маша. Расстегнув принесенную с собой сумку, она достала из нее военную форму: штаны с широкими красными лампасами, фуражку и китель с погонами генералиссимуса.

    До правления нынешнего президента такого звания, как генералиссимуса в стране не существовало, да и вроде, казалось, незачем — армия невелика, воевать ни с кем особо не собирались. Солдат с тех пор больше не стало, войну, слава Богу, тоже не кому не объявили, но чин генералиссимуса вооруженных сил ввели. В разработке дизайна формы Президент принимал самое непосредственное участие — получилось… богато: куча золотых штучек, какие-то колоски, тяжелый воротник, массивные погоны с одной звездой, но такой величины, что звезды генеральских погон смотрелись на ее фоне лейтенантскими.

    Формой Президент крайне гордился и дорожил, на людях одевая только в самых торжественных случаях: на праздничные парады и крупные военные учения. То, что хранить ее он дозволил супруге — есть высший акт доверия.

    Спрятавшись за угол книжного шкафа (откуда только что ему виделся Предатель с ножом!), Президент быстро переоделся. Воротник слишком массивный, неудобный, давил на шею, отчего на ней образовались красные потертости, болезненные и медленно заживающие. В мундире он, как переродился. Вытянулся в струнку, грудь колесом, на лице появилось выражение властной торжественности. Правую руку он на манер Сталина просунул между пуговицами кителя. Жена скинула с себя одежды, оставшись в ультракоротком белоснежном халатике медицинской сестры, туфли на каблуке, губы ярко накрашены, на голове изящная шапочка с красным крестом.


    Президент:

    Я памятник воздвиг себе нерукотворный,

    к нему не зарастет народная тропа?

    Супруга отвечает тоже стихами, но уже собственного сочинения:

    О, да, мой милый. Будет, как ты хочешь…

    Твои свершения грандиозны,

    ты так велик — как Древний Рим.

    Президент с достоинством:

    Старался я. Все для народа,

    Хотя, бывало, сам не доедал.

    Супруга печально:

    Ну, что ж… То рок всех гениев и мудрецов…

    Президент, взодрав вверх подбородок:

    Да — я таков, и этим я горжусь!

    Супруга берет его за руку, целует ее. Поднимает голову, как будто к чему-то прислушивается:

    Но что это? Я слышу стон народный,

    Под гнетом олигархов страдает люд простой.

    «Приди, приди!» — взывает он к тебе…

    Президент кидается к ней, срывая на ходу одежды:

    И я иду…

    #

    …вследствие чего образовалась разветвленная сеть из подпольных, хорошо законспирированных ячеек для вербовки и обучения несовершеннолетних (расчет их прост и циничен — наше гуманное законодательство отменило смертную казнь для малолетних политпреступников), которые будучи послушным оружием в руках врагов Отечества с помощью различного рода лозунгов оскорбительного плана пытаются дестабилизировать обстановку в стране, очернить высшее руководство, с целью привода к власти своего ставленника из олигархических кругов Большого соседа.

    В результате проведенных следственно-оперативных мероприятий безоговорочно установлено, что Василий Громов, причастный к оппозиционной пропаганде, имеющей место на проспекте Махерова, состоит в близкой родственной связи с одним из наиболее влиятельных олигархов Большого соседа, и в недалеком будущем планировался на роль президента нашей страны. Благодаря своевременно полученным сигналам и слаженной работе внешней разведки и органов государственной безопасности к настоящему моменту большинство участников заговора задержаны и дают показания,«- закончил свой рапорт генеральный прокурор.

    Президент, весь просветленный после вчерашнего вечера, слушал немного рассеянно, покачивая головой. После окончания доклада хлопнул себя по коленкам, вскочил со своего места:

    — Эх, Боря, молодец ты у меня, молодец! Такой заговор раскрыть, это тебе не фунт изюма!

    Служим родной стране и нашему президенту! — усмехнулся прокурор. Дружба с Президентом еще со школьной скамьи позволяли держаться ему уверенно.

    — В непростое время живем! Ох, в непростое! — грустно вздохнул Президент. — Кругом враги. Вот кажется и человек с виду нормальный, порядочный, ты ему доверился, а он — раз и предал тебя! Народ же не зря нас с тобой на два срока выбрал! Были бы у власти демократы всякие, разве они так легко заговоры против людей раскрыли? Нет, — развел он руками. — Продали все американским империалистам или российским олигархам! Народ — он умный! Он — ой, какой умный!

    Подошел к Шельману, обнял его за плечи:

    — Эх, вот проведем сейчас с тобой референдум, чтоб можно спокойно на третий срок идти и додавить эту нечисть!

    С силой сжал прокурорские плечи, отчего воротник рубашки у того смялся, обнажив на шее красную линию шрама, точь-в-точь, как у Президента от кителя генералиссимуса. В ужасе отпрянул от своего друга, как ужаленный отбросил с плеча руку.

    — Что? Что такое? — изумился тот.

    К чести Президента, он быстро справился со своими эмоциями:

    — Ничего, ничего, — произнес он спокойным голосом, глядя в глаза прокурора со смешанным чувством жалости и неприязни. — Устал я просто немного… Так, что ты иди, Боря… Прощай.

    #

    Михалыч, Михалыч, куда вешать? — раздраженно кричал низенький, одетый, несмотря на жару, в телогрейку, мужичок, таща на себе огромный транспарант «Хлеб — всему голова». Подобных лозунгов было множество от «Привет участникам соревнования „Лучший комбайнер уборочной“!», до совсем, казалось бы, не по теме намеченного мероприятия — «Вооруженный силы — гарант независимости государства». А места для них оставалось все меньше и меньше. А попробуй не повесь, когда все они согласованы в соответствующих органах!

    Председатель колхоза «Новая заря» Родион Михайлович, или попросту — Михалыч, обречено пожал плечами, как человек давно уже смирившийся с царившей в его хозяйстве неразберихой.

    В этом году его колхоз, впервые не только в районе, но и в области, оказался удостоен чести проведения ежегодного «Праздник Урожая». Торжества устраивались каждый год по случаю окончания уборочной кампании. Широко, показательно с трансляцией по национальному телевидению, участием эстрадных звезд и обязательным присутствием Президента. По правилам организовывать «Праздник Урожая» должен тот колхоз, который соберет больше всех урожая или как-то по-другому отметится героическим трудом: так как уборочная техника местного производства была из рук вон плоха и ломалась уже через неделю эксплуатации, а зарубежную покупать дорого и непатриотично, то порой сознательным крестьянам приходилось косить косами. На деле же «счастливцы» назначались еще весной. При этом лето и осень вместо уборочной все трудоспособные работники направлялись на подготовку к предстоящему торжеству, вследствие чего, «осчастливленный» колхоз автоматически опускался в самые аутсайдеры урожайной гонки. Зато к празднику в деревне настраивались аккуратные четырехэтажные домики из керамзитовых блоков, ремонтировались местные школа и больницы. На протяжении года в колхозе усиливалась идеологическая пропаганда, политинформации в обязательном порядке проводились не менее двух раз в неделю, неблагонадежные элементы, в основном из местной интеллигенции, заблаговременно высылались. По случаю приезда президента спецслужбами проверялись каждое здание и строение на наличие взрывчатки или снайперов.

    К назначенному дню Михалыч довели до полного сумасшествия. Нервный, издерганный, вздрагивающий от каждого оклика; телефонный звонок приводил его в состояние молчаливой паники — на массу, свалившихся на него руководящих указаний, он только утвердительно мычал в трубку. В добавок умудрился простыть. На открытие в районном центре Ледового дворца ждали приезда Президента. Он опаздывал, правильнее, конечно, задерживался. Плащи, куртки, все длинные предметы, в том числе зонтики заранее забрала охрана. Вот и стояли под проливным дождем почти три часа.

    За последнюю неделю в столицу Михалыча вызывали пять раз — согласовывать кандидатуры победителей соревнования «Лучший комбайнер уборочной». На самом деле хорошо, что вообще смогли что-то убрать. Имеющуюся у колхоза технику старую и неприглядную забрали еще в мае, вместо нее завезли новые комбайны. С надписям и наклейкам нашего местного производства, хотя если их содрать, точно такие машины Михалыч видел в прошлом году в Германии, когда гостил у своей двоюродной сестры. Сядешь в такую — как в космическом корабле: куча кнопок, рычажков, надписи на немецком — внутри их убрать по-видимому не успели. Один раз для съемок телепередачи «Вести с полей» Коля — колхозный механизатор прокатился под двору, а так: «Ну, его! — решили мужики. — Сломаешь что — потом за всю жизнь не расплатишься!»

    Одно хорошо: впервые за последние семь лет зарплату в колхозе выдали ни картошкой или сеном, а настоящими деньгами! Одурев от такого, сроду невиданного количества «живой» наличности, даже самые стойкие работники ушли в запой. Михалыча в очередной раз вызвали «на ковер», отругав «за отсутствие бдительности и политической сознательности во вверенном хозяйстве».

    — И это в такое непростое для страны время, — покачал головой гэбист.

    Михалыч ностальгически передернулся от этой фразы. Всю свою жизнь он прожил в это самое «непростое время» — то тяжелое послевоенное, затем на строительстве БАМа — время большого труда, как поется в одной старой песни: «непонятного смыслом своим». Хотя, помнится, по молодости ощущения были, что еще чуть-чуть, еще потерпеть, поднапрячься… И действительно объявили, что «жить стало лучше, жить стало веселее», если бы еще не сложная международная обстановка и отдельные недостатки на местах… Потом то, что настроили начали перестраивать, тут вообще все рухнуло, время взаправду стало непростым; итак похоже оно и зависло, как программа в старом компьютере.

    Предложил заменить провинившихся «ударников урожая» на подставных проверенных, из другого района, но обошлось: к намеченной дате «лучшие комбайнеры» очухались, привели себя в порядок.


    — Михалыч, Михалыч, так куда все-таки вешать? — не унимался мужичок в телогрейке.

    — Да вешай куда хочешь! Вон между «Миру — мир!» и «Слава воинам-интернационалистам!» просвет есть! — в сердцах прокричал Михалыч.

    Тем временем подготовка к праздничной концертной программе шла полным ходом. На открытом воздухе (дождей вроде не обещали) собрали большущую сцену, сплошь завесив ее транспарантами с лозунгами и цитатами из речей Президента, установили длинные ряд кресел для зрителей, вокруг всего этого раскатили газон. Именно — раскатали: к удивлению селян и самого Михалыча, выгрузив с машин рулоны травы, размотали их по земле, вбив по углам специальные колышки. Трава, как трава, только может, слишком сочная и зеленая по сравнению с настоящей, выжженной на ярком солнце, да и насекомые, почему-то категорически ее игнорировали.

    К месту предстоящего торжества подъехало три автобуса «Икарус» — привезли студентов. А Михалыч поначалу и никак не мог понять: зрительных мест соорудили такое количество, что если собрать всех колхозников, включая выселенных неблагонадежных, то по его подсчетам, они не заняли бы даже половины кресел. По замыслу устроителей «Праздник урожая» проходил два дня.

    — Боже, куда я их на ночь дену? — с ужасом подумал Михалыч, глядя на шумную толпу молодых людей, вывалившихся из автобусов.

    В приемной сельсовета Михалыч наткнулся на расхаживающего с бумажкой и бормочущего что-то про себе под нос Степана Петушкова — одного из пяти избранных на роль почетного комбайнера. Судя по всему он заучивал наизусть слова признательности Президенту.

    — Михалыч, Михалыч! — бросился к нему Степан. — А можно я, — опустил он глаза в написанное, — «…благодаря Вашим мудрым указаниям позволило вместо восьмидесяти трех целых и шестидесяти двух сотых собрать девяносто шесть и две десятых центнера с каждого гектара полезной площади, сократив при этом на шесть и пятнадцать сотых процента потери на усушку и утряску при транспортировке…» — произносить не буду. Я с цифрами вообще-то не очень… А после вчерашнего еще дела, сам понимаешь…, — щелкнул себя пальцем в подбородок. — Два часа учу, а все путаю, что мы сократили, а что позволили собрать.

    — Что написано, то и говори, — мстительно приказал Михалыч, заходя к себе в кабинет. Его перед этим тоже попросили написать приветственную речь. С непривычки к писательству мучался долго, но тем, что получилось остался доволен. Вроде: да, и признательны, и благодарны, и, понятное дело, под вашим чутким руководством, про проценты, где надо загнул, но все это без такого уж сверх… жополизания. Текст речи забрали, якобы, на согласование и вернули полностью измененным.


    Запершись в кабинете Михалыч дерябнул сто грамм — для снятия напряжения.

    — Родион Михалыч, «звезд» привезли! — ворвалась в кабинет раскрасневшая от переполнявших ее эмоций секретарша Галя.

    — Сколько раз тебе говорить: без стука не смей ко мне входить! — гаркнул на нее Михалыч, едва успев спрятать бутылку в ящик стола, — Каких таких «звезд»?

    — Как, каких? — изумилась она. — Которые поют. Наши эстрадные, человек пятнадцать, а то и больше. Иду я, значит, мимо клуба… Иду и вижу: какие-то лица знакомые, но явно не из нашего колхоза. Я по культуре своей киваю им головой: «Здрасте». Они в ответ тоже! — вся зарделась от восторга Галя. — Иду дальше к тетке Зине за бидоном, она у меня вчера его брала и не вернула — не бось, свой похерела по пьяни где-то, а я — душа добрая — меня только попроси, так я все отдам… Вдруг: Бах!.. Как молния ударила! Стою такая, как озаренная… Я же их всех по телеку видела, а сама, как простым, «зрасте» говорю! — заулыбалась в полный рот Галина.

    — А кто конкретно, кто петь будет?

    — А кто их знает? — пожала плечами Галина. — Их разве, кто слушает. Так по телеку пару раз смотрела от нечего делать.

    — Ты у меня, Галина, смотри! Ты что это такое говоришь? Наши эстрадные звезды — самые лучшие! — сделав ударение на первом слове, произнес Михалыч. — Потому что… Потому что — наши! Вон, там одна девушка… женщина поет: «Птицы, мои птицы…» и руками так машет…, — Михалыч даже продемонстрировал, как она ими машет, — плохо разве? Это тебе не всякие там Боря Моисеев или «Зайка моя». Не бось Киркоров приехал, узнала бы его?

    — Угу! — ничуть не смутившись, радостно закивала головой Галя, выскочив из кабинета.

    Наверное, самым тяжелым в последнее время для Михалыча было то, что ни на минуту он не мог расслабиться, почувствовать себя комфортно. Казалось, что везде: дома, в сельсовете, даже на улице за ним ведется непрерывное наблюдение, повсюду установлены скрытые микрофоны или даже видеокамеры. Всегда следовало быть на чеку, чтобы не сказать что-то лишнее, неправильное, или то, что могут потом истолковать, как неправильное. Или как сейчас: при тебе говорят неправильное, а ты не поправил, не высказал свое недовольство.

    «Всегда лучше перебдить, чем недобдить,» — говаривал по пьяни его друг — Николай Федорович — председатель соседнего колхоза «Большевик». Когда однажды его укорили, что портрет президента в его кабинете слишком мал — а тот действительно был невелик — фото 9×12 в рамке, стоящей в самом дальнем углу на сейфе, он, не раздумывая, приобрел себе лик главы государства чертежного формата А1. На всякий случай, как в американских фильмах делают положительные дантисты, поставил дополнительно две рамки с фото себе на стол, только вместо своего семейства вставил в них по портрету Президента. На одном: в форме генералиссимуса тот держит на руках девочку с цветами, на другом — он в простой рубахе без воротника в поле пшеницы поясняет селянам, как правильно следует собирать урожай.

    «Госслужащие должны всячески одобрять и поддерживать политику государства. А если ты не одобряешь или не поддерживаешь, то иди в частные предприниматели,» — пояснял на политинформациях начальник первого отдела колхоза — гэбист-отставник. Так и спился, наверное, от деревенской скуки, если бы не новые веяния. Теперь, ты что, — уважаемый человек! Без его согласования помочиться нельзя сходить!

    #

    До прибытия Президента зрителей развлекали местной самодеятельностью. Первыми выступили хор из пяти бабусь, одетых в национальные костюмы. Звонкими старушечьими голосами они пропели несколько развеселых частушек крайне фривольно содержания. Но можно не волноваться — текст согласован заранее. Затем в белой рубашке с галстуком-бабочкой на сцену поднялся двенадцатилетний Коля Прохоров. Юный поэт — гордость не только колхоза, но и всего района, его произведения звучали по телевизору в программе «Все мы родом из детства». Коля декларировал патриотический стих, начинающийся строчкой: «Я Родине отдал бы лучшие годы…». Немного стушевавшись поначалу от такого количества слушателей, он всего лишь третий раз выступал на людях: первый — на телепрограмме, второй — 1 сентября на школьной линейке читал: «Школьные годы — счастливые годы» и «Оду хлебу»; быстро собрался и твердым голосом закончил: «И Родина помнит, и Родина знает всех тех, кто сражался себя не щадя!»

    Следующим согласно распорядку шло выступление детского ансамбля «Березка». Девочки в коротеньких платьицах с огромными бантами на голове, держа в руках веточки ивы передвигались под музыку по сцене. Постановка танца была для них слишком сложной: то и дело они путались кто куда должен пойти, спотыкались, наталкиваясь друг на друга. Тем не менее девочки издалека казались такими миловидными в своих белых бантах, что аплодисментов им досталось больше других.

    Показался кортеж Президента и все стали смотреть в его сторону. К самой сцене подъехал черный «Мерседес» с тонированными стеклами, за ним цепочкой еще пять машин. Из третьего по счету высокого джипа с мигалкой ловко выскочили сразу восемь человек в костюмах так, что и непонятно, как они туда все помещались. Двое подошли к задней двери «Мерседеса», остальные рассредоточились вокруг. Показался и сам Президент. Михалыч решил захлопать, подавая пример залу, но совсем забыл инструктаж: следовало ли это делать сразу же, как только тот выйдет из машины, или, как поднимется на сцену? Да и девочкам мешать не хотелось — они вот-вот должны были закончить свое выступление. Повернув голову, он наткнулся на просто негодующий взгляд человека в штатском. Михалыч вскочил и что есть силы заколотил в ладоши. Зал последовал за ним, особенно усердствовали студенты, молодыми, привыкшими к этому делу, руками.

    — Вы продолжайте, продолжайте. Я тут гость, тем более опоздавший. Так я тут потихоньку, в сторонке посижу, — улыбнулся Президент. Прошел, сел на специально отведенное для него место «в сторонке» — мягкое кресло в первом ряду, недалеко от Михалыча, откуда сцена просматривалась лучше всего.

    Девочки так и не закончив, испуганной стайкой убежали за кулисы, но их быстро вернули, они начали свой номер по новой. И в обратном порядке: Коля Прохоров, кроме патриотического произведения прочитал от своего имени «Шаганэ, ты моя, Шаганэ», развеселые бабуси с частушками. Михалыч рассматривал Президента. Последний раз живьем он его видел два года назад, будучи приглашенным на «Праздник урожая», проводимый в колхозе «Красная заря» соседней области. С тех пор Президент сильно сдал — полностью поседел, лицо приобрело нехороший серый цвет, взгляд очень уставшего, раздраженного жизненными проблемами человека. С другой стороны оно и понятно: не многим за какой-то месяц выпадает пережить смерть от сердечного приступа лучшего друга и гибель в автомобильной катастрофе жены.

    А солнце палит нещадно. Несмотря на то, что стрелки часов перевалили за четыре часа, жара спадать не собиралась. После выступления старушечьего хора Президент поднялся со своего места. Видно, что ему тоже очень жарко — лысина так и блестит на солнце от пота. Несмотря на изнуренный вид, он легко по-спортивному вскочил по ступенькам на сцену.

    — Смотрю я на ваши счастливые лица…, — обратился он к притихшему залу. Президент выговаривал «шасливые. А также «чэсна», «сячас», самый узнаваемый его перл: «Сячас я буду ператрахивать весь парламент!» Впрочем, неправильности произношения он нисколечко не стеснялся, а наоборот, заявлял, что «так от говорит на одном языке с народом».

    — Смотрю я на ваши счастливые лица, какие бывают у людей хорошо, добросовестно потрудившихся. Все вы простые труженики, как и я. Мне ли не знать ваши трудности и проблемы. Знаю много их еще остается на селе. Много. Но сейчас я хочу сказать не об этом. Уборка нынешнего урожая — есть величайшая победа, которую нам с вами еще предстоит осознать. Мы получили ощутимы результат от реализации последовательного курса на всестороннее развитие аграрного сектора и села. В этом году из источников финансирования в аграрно-промышленный комплекс направлено более двух триллионов рублей, что на шестьсот миллиардов больше, чем в предыдущем. Вдумайтесь, пожалуйста, в эти цифры! В следующем году намечено, что доля расходов на АПК в консолидированном бюджете вырастет с девяти до пятнадцати процентов. Только в этом году поступило в эксплуатацию около тысячи комбайнов отечественного производства, что самое интересное, по многим своим параметрам не уступающие зарубежным.

    Год порадовал меня небывалым урожаем для пивоварения, льна, сахарной свеклы, удовлетворения потребностей животноводства в фуражном зерне, уменьшен импорт белкового сырья для кормов. Но сегодняшний праздник, хочу я вам сказать, это не повод останавливаться на достигнутом. Главная моя задача — вывести в перспективе всю аграрную отрасль на уровень Европы, приблизив условия труда и быта сельчан к городским. Для этого необходимо выйти в следующем году на производственные показатели: восемь и две десятых миллионов тонн зерна, сахарной свеклы и картофеля три и шесть десятых и девять и двадцать две сотых миллиона тонн, соответственно, шесть с половиной миллионов тонн молоки и один и три — один и четыре миллиона тонн льна. И я верю, что вы сможете! Ваши трудовые свершения — яркая страница в аграрной летописи. Вы всегда будете уважаемыми людьми в моем государстве! Будет хлеб — будет и жизнь! Низкий поклон вам за это!

    Аплодировали стоя. Со стороны студентов грохот стоял такой, что Михалыч всерьез испугался за свои барабанные перепонки.

    — Сегодня, в этой торжественной обстановке я хотел бы отметить тех, чей вклад в нашу победу был самым значительным, — произнес Президент. Из-за кулис показались «Выдающиеся комбайнеры». Михалыч просверлил их злобным взглядом. Даже отсюда заметно, что несмотря на строжайший запрет, они умудрились где-то принять на грудь. Степан в костюме, правда, галстук, похоже, он так и не сумел завязать и тот торчал из кармана, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Глупо улыбаясь топтался на месте, не находя места своим рукам — засунет по привычке в карман — хорошо рядом друган Вася Шкловцев одернет, за спину заведет — как-то очень уж нехорошо получается… Так и стоял: то по швам их вытянет, то как футболист во время выполнения штрафного удара ладонями промежность прикроет. Коля механизатор тоже видно, что нервничал, но держался молодцом, с нагловатой уверенностью подвыпившего человека.

    «Вот, гады! Лишь бы не дышали в его сторону!» — переживал Михалыч, глядя как они один за другим подходили к Президенту за именными часам и грамотами.

    Подслеповатый дед Тимофей — ветеран войны и труда, завешанный медалями и орденами, заблудился на сцене. Приняв за Президента конферансье — тот был в ярко-красном пиджаке, радостно бросился к нему. Хорошо: кто-то из помощников успел подхватить деда под локоток и направить в нужном направлении. Президент наградил его очередной медалью и подарил компьютер, с чувством долго тряс руку. Но деду этого казалось мало, и он полез целоваться, не достал, ткнулся носом куда-то в грудь Президента.

    — Спасибо тебе, спасибо, отец, ты наш родной! — прослезился дед Тимофей. — Спасибо, что не забываете нас, стариков! За нашу победу. Помню, на фронте…

    Помощник Президента мягко отжал старика за кулисы.

    — Ну, а где хозяин торжества? — весело прищурился Президент, всматриваясь в зрительный зал. — Родион Михалыч, просим, просим… Чего стесняешься, выходи, — захлопал он в ладоши.

    Михалыча всегда поражала эта способность Президента помнить всех по именам и фамилиям. Обсуждали однажды по пьяни с мужиками, как это ему удается. Один говорил, что у него микрофон в ухе спрятан и кто-то ему все время подсказывает, другой утверждал, что где-то читал — Наполеон тоже вот так мог — держал в памяти имена всех в своей гвардии.

    Михалыч поднялся со своего места, все смотрят на него, улыбаются, аплодируют. Даже тот «в штатском», который полчаса назад готов был испепелить его взглядом, когда он не сразу догадался поприветствовать Президента, хлопал в ладоши, расплывшись в благожелательной улыбке.

    Михалыч не привык к такому вниманию. По ступенькам поднимался на ватных ногах. Жарко, пот льет ручьем, рубашка под мышками предательски потемнела.»Как же я такой мокрой ладонью пожму руку Президенту? — мелькнуло в голове. Он повернулся к залу, как бы ища там поддержки. Но лица кругом сплошь незнакомые. Вдруг в груди кольнуло, Михалыч остановился, чтобы переждать боль. Но она — зараза не хотела униматься, ползла вверх к самому горлу. Он резко дернулся вперед, широко взмахнув руками — только бы уйти, убежать, скрыться куда-нибудь от этой невыносимой тяжести в груди. В глазах резко потемнело, мир сузился в точку и… перевернулся. Он начал падать, падать, падать… Вниз или может быть ввысь? Боль исчезла и стало хорошо, хорошо, как, наверное, никогда еще не было в жизни… Последнее, что Михалыч успел рассмотреть: двух молодцев в черных костюмах кинувшихся между ним и Президентом, и перекошенное от ужаса лицо последнего.

    #

    Темнота комнаты давила на него, но встать с дивана, чтобы включить свет смелости не хватало. Со всех сторон, из всех углов кабинета, страшных, темных на него смотрели Предатели и Убийцы. К тому с ножом, который всегда стоял за книжным шкафом он даже немного привык, но другие, новые, еще более жуткие… Знают, что бояться им больше нечего и некого — к самому дивану подползают!

    Швырнув ботинок в темное пятно на ковре, он что есть силы вжался в последний свой оплот — угол дивана.

    — Так вон, оно что! Значит он, как всегда прав — предатели кругом, кругом! В самое сердце! Он им верил, а они!

    Да, это он заказал им смерть начальника своей охраны, а потом и Бори с женой, несмотря на то, что уже тогда знал, как сильно будет по ней скучать… Но они все были врагами, их следовало убить! Но Михалыча за что? Он же ничего такого не приказывал!

    Перед глазами, как в замедленном кино, сцена инфаркта Михалыча. Как тот падает рядом с ним, страх в глазах.

    — А может они целились в меня? — сверкнуло в голове догадка. — Или хотели показать — вот, какие мы всемогущие, нигде тебе от нас не скрыться!

    Враги!.. Все, все — враги! Тем, кому он больше всех верил, его тайное молчаливое оружие. Объединились, сплотились, продались олигархам проклятым! Все… Только, чтобы меня уничтожить!

    В дверь тихо постучали. Показалась голова референта.

    — Вы просили напомнить: в два час у Вас матч со сборной страны по хоккею, — выпучив в темноту невидящие глаза, сообщил он.

    — Пошел вон отсюда! — рявкнул Президент. Голова мгновенно убралась. — Совсем распустились, — пробормотал он. Впрочем, мысль о любимой игре его приободрила.

    — Форму принеси, одену прямо здесь! — крикнул он, справедливо полагая, что референт никуда не ушел, а терпеливо стоял под дверью, ожидая распоряжений.


    …Обогнул, ловко уйдя от столкновения, выбежавшего на него защитника, второго обманул: прокинул шайбу слева от него, а сам ушел вправо, чем вызвал шквал аплодисментов с трибун. На скорости подхватив шайбу самым кончиком клюшки, вошел в зону соперника, подработал себе и, не глядя в сторону ворот, ударил со всей мощи. Вратарь даже толком не успел прореагировать на бросок.

    ГОЛ! ГОЛ! ГОЛ!

    Взорвалось яркими вспышками табло. Партнеры по команде подъезжали один за другим к Президенту, обнимать не осмеливались, просто дружески хлопали по плечу.

    Игра успокаивала его. Давно он не чувствовал себя так хорошо. Сегодня все получалось. Все действительно получалось, не из-за подыгрыша соперников, а благодаря его крайне удачной игре. Защитник команды Президента ткнул вытянутой далеко вперед клюшкой, выбивая у нападающего шайбу. Другой защитник подхватил ее, выискав Президента, сделал ему пас. Тот моментально набрал скорость, похоже, никто в защиту отойти не успел. Знакомое, радостное ощущение полета по льду. Вон, ворота, заметавшийся в них вратарь, на этот раз он даже успеет присмотреть куда лучше послать шайбу… Вдруг на встречу (и как он его не заметил?) вылетела на него этакая махина в форме соперников. С клюшкой наперевес как будто собираясь со всего маху переломить ее об Президента. От усердия из носа торчала большая сопля… Президент осознал, что из-за набранной скорости столкновения не избежать, панический страх, усиленный чувством омерзения от противной зеленой сопли, охватил его. Отбросив клюшку, он рванул на себе, ставшие неимоверно тесными хоккейные доспехи…

    — Расстрелять, убить, уничтожить! — заорал он, теряя сознание.


    Он сидел во главе длинного праздничного стола. Возле него в белом подвенчальном платье, такая красивая, что аж дух захватывало, расположилась Маша. Кушала она мало, больше крутила головой по сторонам и улыбалась гостям. По правую руку от нее находился Боря, то же весь чистый напомаженный, веселый. Еще дальше восседал Григорий Кузьмич, одетый почему-то в женское платье.

    Стол настолько длинный, что конца его и не видно, гости все незнакомые ему люди, жевали, пили, разговаривали друг с другом, на него с невестой не обращая никакого внимания. Хотя угощение так себе: вареная молодая картошка с укропом, квашенная капуста в глубоких мисках и водка. Где-то вдали произносили тост, но что говорили не слышно, долетали только отдельные фразы, как из старого телевизора со сломанной ручкой громкости. Рядом толстый мужчина с мохнатыми усами, выпив очередную рюмку водки, неприятно скалясь, говорил своей соседки — такой же толстой, в пышном, с воланами и многочисленными рюшечками платье:

    — А слышали, слышали новый анекдот? Я как услышал — просто упал! Значит, собираются после конференции хирурги — американский, русский и как положено наш…, — блудливой ручкой он приобнял соседку за талию, бормоча жирными губами в самое ухо. — Американец гордится: «У нас мотоциклист в аварию попал, ему обе ноги отрезало. Так мы ему их пришили, на прошлой Олимпиаде серебро в беге на сто метров взял». Русский ему: «А у нас рабочему руки прессом отдавило. Мы их пришили, так он на рояле играть научился — первую премию на конкурсе имени Чайковского получил». А наш такой: «Это все ерунда, что вы рассказываете. Вот у нас один пьяный колхозник на тракторе навернулся — одна жопа осталась. Так мы ее ни к чему пришивать не стали, в город отправили — президентом выбрали!» — загоготал толстяк. Соседка в ответ одобрительно подхихикнула тонким голосом.

    — Вот ты на нас с Борей ругался, — повернулась к нему жена, — а между прочем мы с ним блюдем… До свадьбы ни-ни…

    Он изумленно посмотрел на нее, и неожиданно понял, что жених-то не он, а генеральный прокурор! А сам он всего лишь свидетель!

    — А то, что я твой костюм дала ему поносить, так это, ты уж прости, холодно ведь…

    Действительно стало морозно — закуска перед ним вся покрылась инеем. Он посмотрел на жениха: тот нахмурившись сидел в его форме генералиссимуса (хотя еще секунду назад на нем был одет черный жениховый костюм с большой красной гвоздикой в петлице), только погоны еще роскошнее, сплошь золотые, инкрустированные драгоценными камнями. Похоже, что ими выложено какое-то слово, но прочитать ему никак не удавалось. Рукава кителя Шельман закатал по локоть, от холода на руках появилась «гусиная кожа». Тостующий в глубине стола, наконец, кончил и закричал:

    — Горько, горько!

    К собственному удивлению он тоже, что есть мочи заорал:

    — Горько, горько!..

    Вокруг сразу же все смолкли. Только та толстая женщина прыснула в кулак. Маша обернулась к нему:

    — У нас вообще-то приличное общество…

    — Хоть бы извинился, — укоризненно фыркнул толстяк.

    — Ничего, ничего, со всяким бывает, — успокоил всех Борис. Перенеся тяжесть тела на правую ягодицу, он издал громкий неприличный звук. И весь стол последовал его примеру, как будто соревнуясь кто громче.

    — Вот это сейчас идейно правильно, — пояснил прокурор. — А разговоры разговаривать — это они пусть у себя на Западе делают. Мало ли чего так наговорить можно, никакая идеологическая пропаганда не поможет. Мы настоящие Жопы себе такого позволить не можем.

    И точно: он повертел головой — везде одни жопы. Недалеко от него крепкая с черными курчавыми волосами. «Наверное, чеченец какой», — подумал он. Бросалась в глаза белая, рыхлая жопа, обернутая в сутану, она весело размахивала золотым кадилом, хлестала водку рюмка за рюмкой, громче всех приветствуя новобрачных столь странным манером.

    На месте Маши рядом с ним оказалась такая ему знакомая, изящная попка, с родинкой на правой ягодице. Только прокурор, как был человеком, так им и остался. За то, наконец, он смог прочитать, что написано на погонах. «Главная Жопа».

    — А чего это ты меня с молодой не приветствуешь? — обратился к нему Шельман. — Дружба дружбой, а дисциплину надо знать!

    Он послушно вскочил со своего стула, собираясь прокричать: «Горько!». Но изо рта раздался тот самый неприличный звук. Гости радостно поддержали его. Он опустил глаза и с ужасом обнаружил, что сам только что стал жопой — дряблой и некрасивой с целлюлитной коркой внизу. Хотелось закричать, что это неправильно, так нельзя, он — никакая там жопа, как все… Но крик застрял в нем. Он руками начал раздвигать ягодицы: вот, вот — должно получиться… Еще немного поднапрячься…

    #

    Глаза не хотели раскрываться, как будто сверху на них положили что-то тяжелое. Сделав над собой неимоверное усилие он разлепил отекшие веки. Зрение, в полумраке помещения, появилось не сразу, и он никак не мог сообразить, где находится. Осмотрелся кругом. Маленькая комнатушка в посеревших от времени и грязи обоях. Из мебели деревянный платяной шкаф, весь в глубоких царапинах и надписях. Выделялась криво вырезанное перочинным ножиком:

    САША + МАША =

    Чему это равно, автор, видно дописать не успел, либо решил, что итак понятно. В углу старый засиженный мухами телевизор «Горизонт», на котором стояла пивная бутылка с торчащей из горлышка засохшей гвоздикой.

    Голова болела неимоверно. Тошнило. Внизу живота что-то предательски булькнуло, готовясь вырваться наружу. Поднял голову. Сам он в одежде и сапогах с налипшей коричневой глиной лежал на голой, ничем не застеленной кровати с матрацем из металлической сетки. С усилием заставил себя сесть. Все кругом закружилось, заплясало, в горле ощущение, как будто он только что скушал мочалку, запив ее жидким мылом.

    О, радость! На полу, возле ножки кровати кто-то заботливо поставил ему тарелку со стаканом водки и мятым соленым огурцом. Дрожащими он поднял стакан, в предвкушении облизал пересохшие губы. Распахнулась входная дверь.

    — Председатель, председатель! — с ходу закричал вошедший. Это самое… Игнат опять вчера нажрался в дрыбадан, поругался с женой и за грузовик сел. Загнал его по пьяни в реку. И что теперь делать? Мне машина нужна в город ехать, отчеты сдавать, сегодня же последний день! Как я поеду? На автобусе что ли? Так он третий день уже не ходит.

    — Кто — Игнат? Опять нажрался? Опять?! Да я его! Уволю, к чертовой матери! Под суд отдам, расстреляю, уничтожу! — зашелся от крика Председатель. Раскраснелся весь от натуги. — Да я его, да я!.. Кхе, кхе…, — крик перешел в кашель. Залпом выпил спасительные сто пятьдесят грамм, закусив огурцом. По телу разлилось приятное тепло, боль в голове утихла, жить стало отрадно.

    — Нажрался, значит, говоришь… Ну, что ж, бывает… Как проспится пусть ко мне зайдет. А машину, что? Машину трактором можно вытащить, сейчас приду, распоряжусь.

    — Эх, хорошо…, — что есть силы потянулся он. Встал с кровати, вышел на крыльцо.

    Действительно хорошо. Яркое полуденное солнышко, тепло, под ногами кудахтали куры. Петух с важным видом бродил среди своего гарема, выискивая очередную жертву для удовлетворения своего естества. По проселочной дороге не спеша проехал по своим делам дед Аркадий. Свесив ноги с телеги, дед тихонько себе кемарил, конь понуро опустив голову, махал хвостом, отгоняя мух. У избы напротив в огороде виднелся широкий зад бабы Дуни.

    — Что-то пропалывает спозаранку, — решил Председатель, — хотя какое «спозаранку», небось полдень на дворе! Сколько же я спал? — думал он, возвращаясь в дом. — и снилась же всякая гадость. Президент!.., — усмехнулся он. — Надо мне это больно! Дослужился до председателя колхоза — и ладно. А там наверху деля всякие большие, грязные… Ну, его! — махнул он рукой, привычным жестом приглаживая на голове жидкие волосы. Вошел в дом, дверь с силой захлопнулась порывом ветра. Что-то звучно упало на пол.

    — А… Потом посмотрю, — рассудил он, ставя на плиту чайник.

    Поперек порога, выпав от удара дверью из угла, лежала запыленная хоккейная клюшка.


Copyleft (C) maidan.org.ua - 2000-2018. Архів пітримує Громадська організація Інформаційний центр "Майдан Моніторинг". E-mail: news@maidan.org.ua