АЛЕКСАНДР КАБАНОВ

МИРОВАЯ ИСТОРИЯ
И
СОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ

ALEXANDR KABANOV

WORLD HISTORY
AND
SOCIAL INTELLIGENCE

Жанр: Эссе (малое произведение) 
Тема: Социальная философия, политическая философия, историософия
Количество страниц: 102
Год: 2013 

ISBN 978-5-9904120-2-6

ПРЕДИСЛОВИЕ

Несмотря на бурное развитие отдельных социальных дисциплин за последние десятилетия, в том числе, психологии, культурологии, социологии, экономики и политологии, на сегодня в науке не хватает целостного (философского) взгляда на общество, ведь рассматривая исключительно отдельные сферы общественной жизни совершенно не возможно понять его природу и принципы функционирования. Между тем, всякое полезное теоретическое рассмотрение чего-либо может быть осуществлено не иначе как сквозь призму некой концепции – в данном случае концепции «социального интеллекта». Под последним, прежде всего, имеется в виду способность конкретного общества – этноса или нации – создавать определенной сложности и структуры этическую систему, регламентирующую взаимоотношения между ее членами в самых разных сферах человеческой деятельности. В сущности, как это будет показано, социальный интеллект – это своего рода общественный кислород жизненно необходимый для успешного функционирования общественных институтов и поддерживающий пламя множества социальных процессов.  Его высокий уровень гораздо более способствует экономическому процветанию, нежели самые богатые в мире месторождения нефти, золотые прииски и алмазные россыпи, а его дефицит неизбежно, против воли народов и их правителей, ввергает первые в нищету и политическую деспотию.

КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ

В первой главе повествуется о природе и сущности культурных явлений; о том, то одни и те же самые культурные феномены удивительным образом внезапно возникают у совершенно разных народов, часто разделенных тысячелетиями, живущими на разных континентах, не имеющих ни общих корней, ни религии, ни языка. Во второй главе рассматривается природа человеческого интеллекта вообще и социального интеллекта в частности, что позволяет в итоге объяснить причины порождающие ту или иную совокупность культурных феноменов наблюдаемых у конкретных наций, а кроме того, описать механизм воспроизводства культур, который имеет мало общего с почитанием и слепым копированием традиций и обычаев предков. В третьей главе рассказывается о причинах возникновения социальных регуляторных систем – прежде всего, морального кодекса, религии и свода законов; о природе и сущности политической деятельности. В четвертой – доказывается, что оптимальная форма правления у всех без исключений наций и государств в долгосрочном аспекте в отсутствие внешнего влияния всегда определяется социально-экономическим максимумом. В пятой главе рассматривается природа международного права, истинные причины и цели проводимой Западом политики по демократизации мира и защите прав человека. В шестой – рассматриваются модели “Конца истории” Френсиса Фукуямы и “Столкновения цивилизаций” Сэмюэля Хантингтона; анализируются их базисные концепции – «последнего человека» и «мира цивилизаций»; оцениваются  способности этих моделей описывать происходящие в мировой политики процессы. И, наконец, в седьмой – представлены преимущества концепции «социального интеллекта», как важнейшего инструмента анализа культурных, социальных и политических процессов. 

ОГЛАВЛЕНИЕ 

ПРЕДИСЛОВИЕ
КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ

ГЛАВА I О СУЩНОСТИ И РАЗЛИЧИИ КУЛЬТУРНЫХ ЯВЛЕНИЙ
Раздел I Социальные проявления, которые являются культурными явлениями
Раздел II О различиях культурных явлений у народов в эпоху античности (Геродот, Саллюстий и Тацит)
Раздел III О различиях в более позднее время
Раздел IV О современных культурологических исследованиях
Размышления по поводу культурных феноменов

ГЛАВА II СОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ
Раздел I О социальном интеллекте
Раздел II Об уровне социального интеллекта и его устойчивости во времени и пространстве
Воспроизводство культур и появление сходных культурных феноменов
Раздел III О трансформации отдельных элементов моральной системы при постоянном уровне социального интеллекта
Раздел IV Социальный капитал (трактовки Бурдье, Коулмена и Фукуямы)
Раздел V О причинах изменения уровня социального интеллекта (и, соответственно, общественного капитала)

ГЛАВА III СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗДЕРЖКИ, НОРМЫ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Раздел I Социальные издержки
Раздел II Социальные системы (институты)
Раздел III Природа и сущность политической деятельности

ГЛАВА IV О СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОМ МАКСИМУМЕ И ПОЛИТИЧЕСКОМ ОПТИМУМЕ

ГЛАВА V МИРОВАЯ ПОЛИТИКА
Раздел I Международное право
Раздел II Концепция “демократизации” и доктрина “прав человека”
Раздел III Влиянии мировой политики на социально-экономические максимумы  

ГЛАВА VI “КОНЕЦ ИСТОРИИ” ФРЕНСИСА ФУКУЯМЫ И “СТОЛКНОВЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИЙ” СЭМЮЭЛЯ ХАНТИНГТОНА
Раздел I Конец истории и последний человек
Раздел II Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка

ГЛАВА VII НАУЧНОЕ ПРИМЕНЕНИЕ И ПРАКТИЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ТЕОРИИ СОЦИАЛЬНОГО ИНТЕЛЛЕКТА
(Разрешение дилеммы «базиса» и «надстройки» - Маркс против Вебера; о необходимых условиях установления устойчивой демократии и практической невозможности «четвертой волны демократизации»; недостатки цивилизационной парадигмы) 

ГЛАВА I

О СУЩНОСТИ И РАЗЛИЧИИ КУЛЬТУРНЫХ ЯВЛЕНИЙ

Как известно, в переводе с латинского слово «culture»  означает возделывание, воспитание, образование, почитание, развитие; первоначально оно применялось преимущественно к процессу обучения человека и в земледелии. Начало научного изучения и разделения культур связано с именами основателей этнической психологии Лацаруса и Штейнталя, Вундта, специалиста по этногеографии Ратцеля, социального философа Спенсера, социологов Дюркгейма, Тарда и Макса Вебера, который, в частности, считал, что исследование культур – основная задача социологической науки.

Раздел I
Социальные проявления, которые являются культурными явлениями 

На сегодня в мире существует довольно большое число различных трактовок термина «культура», что объясняется разнообразием целей, методов и объектов изучения различных исследователей, а так же особенностями национальных научных школ. К примеру, немецкие ученые и философы под этим термином обыкновенно подразумевают чрезвычайно широкий круг явлений – от духовной (религия, язык, традиции и обычаи) до сугубо материальной (промышленные технологии, продукты) сферы. Между тем, большинство определений культуры, несомненно, гораздо ближе к более узкому, духовному, социально-гуманитарному пониманию термина, в центре которого находится человек, его интеллектуальное и социальное формирование, проявляющееся во взаимоотношениях с другими людьми. Так, например, американский культуролог Лоуренс Харрисон говорит: “Следует признать, что слово «культура» довольно расплывчато и многозначно, но если рассматривать те аспекты культуры, которые влияют на экономическое, политическое и социальное поведение народов, значение этого понятия делается более определенным. Культура – это логически связанная система ценностей, установок и институтов, влияющих на все аспекты личного и коллективного поведения” (Харрисон; 1992). 

Таким образом, можно утверждать, что область культурных явлений довольно широка и охватывает взаимоотношения людей в кругу семьи, между соседями, сослуживцами, друзьями, незнакомыми людьми на улице, политическими сторонниками и оппонентами, поведение должностных лиц, отношение к мигрантам и многое другое. Помимо всего перечисленного в нее необходимо включить и поведение определенных социальных групп по отношению к другим группам, принадлежащим как той же самой нации, так и к другим нациям и цивилизациям. 

Однако далеко не все наблюдаемые в жизни акты социального поведения являются по своей природе культурными явлениями. Но только такие, которые характеризуются регулярностью повторения и необычайной устойчивостью во времени – воспроизводятся в течение жизни целого ряда поколений; поэтому культурные явления, как правило, ассоциируются с такими понятиями как традиции и обычаи, которые их порождают. Последние же, по большей части, - это совокупность представлений, привычек и навыков общественной деятельности, выступающих одними из регуляторов общественных отношений в виде иногда передаваемых устно, иногда же письменно закрепленных норм социального поведения индивидов. (У. Самнер в понятие обычай включал культурно-обусловленные нормы поведения, выделяя их из всей совокупности норм).  

Между тем, обычаи и традиции не существуют сами по себе: они интегрированные части целого ряда социальных систем; прежде всего, морали, а кроме того религии, конституции, государственных и муниципальных законодательных уложений и т.д. Следовательно, обычаи и традиции – это наиболее устойчивые и неизменные части этих систем.

Далее, у разных народов наблюдаемая совокупность культурных явлений (феноменов) в той или иной степени уникальна; соответственно обыкновенно выделяют множество национальных культур. Культуры одних народов более близки, других же совсем непохожи.  Некоторые трактуют культуру, как сгусток общественно-исторического опыта, почти механистическим и иррациональным образом передаваемого из поколения в поколение, что в корне неверно. Очевидно, что постоянство культурных явлений – гораздо более сложный социальный феномен, ведь многие части и отдельные элементы моральной системы нации претерпевают постоянные изменения (то же самое можно сказать и в отношении законодательства), а другие – почему-то нет. Помимо этого, очень часто говорят о различиях в культуре Запада и Востока на протяжении тысячелетий, когда прежние народы этих частей света уже давным-давно, уйдя в небытие, растворились в истории, а им на смену пришли новые со своим уникальным социально-историческим опытом.  Необходимо выяснить, почему происходит постоянное воспроизводство одних и тех же социальных норм преимущественно этического порядка, у того или иного народа, и почему эти нормы иногда столь различны, а иногда столь похожи у некоторых населявших прежде и населяющих ныне землю народов.

Результаты исследования культур чрезвычайно полезны  историкам, социологам, экономистам, политологам и психологам. Все они в той или иной мере заняты исследованием культур, невзирая на то, что сегодня существуют и специальные отрасли знания, занимающиеся почти исключительно выявлением и описанием культурных особенностей отдельных народов, в частности, этносоциология и социально-культурная антропология.

Раздел II
О различиях культурных явлений у народов в эпоху античности

Пожалуй, первыми кто дал нам описание культур различных народов были античные историки и географы – Геродот, Полибий, Страбон, Плиний и Тацит; наиболее важные и ценные свидетельства из всех сохранившихся до наших дней источников мы находим в сочинениях древнегреческого историка V века до н.э. Геродота и римского историка конца I – начала II века Публия Корнелия Тацита. Первый из них запечатлел нравы и традиции множества древних народов и, прежде всего, двух крупнейших политических противников того времени, ведших между собою войны – эллинов и персов; второй своим простым, сжатым и изящным языком описал нравы и культуру наиболее опасных врагов Римской Империи его времени – галльских и германских племен на севере и парфян на востоке, а, помимо этого, нравы самих римлян и беспокоящие его изменения последних от основания республики до времен расцвета империи.  

В своей знаменитой “Истории”, в числе прочего, Геродот отмечает следующее. Персы сражались хорошо, только будучи под началом одного человека и из-за страха перед ним были готовы показать свою храбрость. За отрядами персов стояли их военаначальники с бичами, ударами которых они подгоняли своих воинов вперед. Что только под ударами бичей персидские войны могли напасть на численно превосходящего их противника, предоставленные же сами себе, они были не способны совершить ничего подобного (Книга VII. 103). Рассказывает историю взятия города Вавилона персидским царем Дарием; как перс по имени Зопир собственноручно изуродовал себя, отрезав себе нос и уши, дабы тем самым проявить преданность царю и помочь тому захватить наконец непреступный город: он пробрался в осажденный город и, утверждая, что его покалечил царь, вошел в доверие к его защитникам, а затем, во время очередного приступа, открыв одни из городских ворот, предал их. Затем в награду за службу Дарий оказывал ему великие почести, которых не удостаивался ни один другой его подданный (Книга III. 154-158.).

На пиру персидский царь по традиции не мог отказать ни в одной просьбе, какой бы она не была (по-видимому, для демонстрации своего могущества и доброты). Кроме этого, у него в окружении были чиновники, именуемые «око» и «уши»; они наблюдали и контролировали окружение царя и то, что происходило во дворце (Книга I. 114.). У царя был секретарь, через которого передавались просьбы и поручения, и который по этой причине считался влиятельнейшим человеком в государстве. Об отношении персов к другим народам Геродот говорит: “Сами они, по их собственному мнению, во всех отношениях далеко превосходят всех людей на свете, остальные же люди, как они считают, обладают доблестью в зависимости от отдаленности; людей, живущих далее всего от них, они считают самыми негодными ”(Книга I. 134).

Помимо сведений о персидских царях греческий историк приводит весьма интересные факты и о другом восточном деспоте, царе Мидии Деиоке, и местном политическом устройстве. Этот царь запретил себя лицезреть и все вопросы, просьбы или приказы передавались посредством слуг. Руководствовался же он при этом следующими соображениями: “Не видя его, они не будут завидовать или посягать на его жизнь, но, как он думал, будут считать его высшим существом”. “Когда он установил такие порядки и упрочил царскую власть, то строго соблюдал законность. Жалобы подавались царю в письменном виде. Слыша о каком-нибудь преступлении, он Деиок призывал к себе виновников и наказывал их по заслугам. По всей стране у него были соглядатаи и наушники” (Книга I. 99, 100). 

Между тем, эллинские нравы и обычаи были во многом прямо противоположны им. Лакедемоняне обыкновенно рвались в бой и очень часто первыми нападали на численно превосходящие силы врага. Этой же чертой обладало и римское войско, которое в отдельных случаях без наличия приказа, а иногда и вопреки нему вступало в схватку с противником; однажды, как рассказывает Саллюстий, “римский полководец Авл Манлий Торкван  во время галльской войны повелел казнить своего сына за то, что тот, нарушив приказ, вступил в бой с врагом” (О заговоре Катилины. 51).  

Геродот сообщает, что при тирании афиняне не могли выиграть ни одной войны, так как не хотели, чтобы все плоды победы достались тирану, после же установления демократии стали вновь одерживать победы; а у варваров, то есть персов, все наоборот: они жаждут милостей от деспота и раздачи его даров (Книга V. 78). Рассказывает, как персы предлагали некоторым грекам служить у них, показывая, как их царь щедр и благодарен, но те им отвечали: они знают, что такое быть рабом, но им не известна свобода и ее ценность (Книга VII. 135). Кроме перечисленного, как хорошо известно, у афинян в отличие от восточных народов, практиковалось всеобщее и открытое обсуждение городских и военных дел, суды играли важную роль в общественной и политической жизни, вследствие чего было развито риторическое мастерство и искусство защиты. 

В свою очередь, Тацит в своем произведении “О происхождении германцев и местоположении Германии”, - которое, по-видимому, было написано, частично, с целью сопоставить образ жизни и культуру римлян времен принципата с нравами и обычаями многочисленных германских народностей, - отмечает бедность жизни варваров, их стремление выжать из земли все, что она может сама дать, а не возделывать ее ежедневным и кропотливым трудом.  Повествует о всеохватывающей неорганизованности и многочисленных распрях в среде германцев, о том, что им не хватает выдержки, дисциплины и ответственности на поле боя. Описывает удивительное сочетание анархического типа свободы, когда каждый стремится к только личным эгоистическим интересам, презирая общественные, с одной стороны, и неограниченную тиранию вождей, с другой. С его точки зрения именно удивительной соединение своеволия и раболепия – основные черты варварства.  

В другом своем сочинении, знаменитых “Аналлах”, говоря о германских племенах, Тацит замечает: “Ведь у варваров в ком больше дерзости, тот и пользуется большим доверием и, когда поднимается народное движение, берет  верх над всеми другими” (Книга I. 57). Там же отмечает несходство нравов римлян и, живущих на востоке, парфян, проявляющееся, среди прочего, в том, что воспитанных в Риме по его законам и обычаям отпрысков парфянских царей, которых римское государство пыталось в собственных целях усадить на престол в Парфии, местные жители не принимали по причине различия культур, в результате чего те очень быстро теряли власть, оказываясь жертвой смуты или дворцового переворота. Вот что Тацит сообщает об одном таком ставленнике: “Его доступность, ласковость и доброжелательность – добродетели неведомые у парфян, - были, на их взгляд, не более чем пороками; и поскольку все это несходно было с их нравами, они питали равную ненависть и к дурному, и к хорошему в нем” (Книга II. 2).  

Что касается римских нравов, то Тацит, вслед за Саллюстием, был обеспокоен и удручен ослаблением общественных добродетелей и падением гражданского духа (так называемого, virtus), тем, что все больше завоевывали умы жажда власти и денег, показное и расточительное потребление. Однако даже в условиях падения нравов и практически неограниченной власти принцепса сенатская оппозиция продолжала играть определенную роль в жизни империи (например, в части утверждения значительной части государственных расходов), публичная политика не была под запретом, нарушение закона, как правило, осуждалось, суды были относительно независимы, а некоторые императоры стремились сохранить для государства древние римские фамилии, оказавшиеся в тяжелом финансовом положении, за счет помощи из казны.  

Раздел III
О различиях в более позднее время

Тацит был последним великим римским историком: последующие поколения последних, по большей части, оставили нам лишь жизнеописания Цезарей. После падения Западной Римской Империи Европа погрузилась в средневековье и только с эпохой возрождения и великих географических открытий, вызвавших взрывной рост торговых связей и интенсификацию дипломатических отношений между  народами принадлежащими самым разным цивилизациям и культурам (Хантингтон считает, что регулярные отношения между цивилизациями начались после 1500 года), появляются новые интересные письменные источники; их авторами преимущественно были дипломаты, военные и торговые агенты. Тем временем, основными политическими противниками западных держав, принадлежащих иным культурам, становятся оттоманская и российская империи. 

О быте, нравах и жизненных устоях жителей оттоманской империи  и природе ее политической системы подробно рассказывает польский князь и великий посол в Турции Кшиштоф Збаражзкий. В числе прочего, он сообщает следующее: в государстве процветает повсеместная коррупция, в том числе в армии; очень слабо развит институт частной собственности, прежде всего, на землю (почти вся она принадлежит государству, то есть султану); неразвитость законодательства и судебной системы. Далее отмечает, что турецкая монархия существенным образом отличается от всех европейских монархий того времени: хотя в Турции имеются разные сословия у них один государь, перед которым все остальные – невольники. “Там происходят чудесные превращения: из огородника, зверолова – сразу же в короли, монархи. И вот уже вновь становится ничем, словно действующие лица в какой-то комедии”. “Власть этого государя абсолютная, от него, как от земного Бога, исходят добро и зло, порицание которых в душах человеческих есть бесчестие и грех. Этот монарх – основа и опора всего. На все – его воля. Без нее у невольников нет ни семьи, ни почета, ни наследственного достояния. Поэтому никакие партии, никакие союзы не образуются, ибо назавтра не сын, а султан унаследует твое имущество. Такова судьба всех. Возвышение определяется не рождением, не достоинствами” (К. Збаражский. О состоянии оттоманской империи и ее войска; 1624).

Помимо этого отмечается, что между подданными нет прочной дружбы и доверия, постоянные зависть и соперничество; уважением пользуется только тот, кто на службе у султана, потеря должности подобна смерти, отчего каждый стремится любыми средствами – вплоть до оговоров и клеветы, стать ближе к монарху.

Что касается России, то имеющиеся исторические источники отмечают следующее. Русские отличаются беспощадностью и жестокостью, которые почти не относят к числу пороков, считая их дозволенными и необходимыми (Рейтенфельдс; 1680); они предпочитают использовать насилие, а не разум (Ульфельд; 1608). Кроме этого, для русских характерны: смышленость и хитрость, склонность к обману и коварство. “Что касается до верности слову, то русские большей частью считают его почти ни по чем, как скоро могут что-нибудь выиграть обманом и нарушить данное обещание” (Флетчер; 1591). В то же самое время московиты о себе имеют самое высокое мнение, считая, что их страна и образ жизни самые счастливые из всех, остальные же народы, по их мнению, достойны презрения. 

В отношении государственной службы, политического режима и прав подданных сообщается, что русские чиновники отличаются чванством, самомнением и склонны к произволу, а в достижении должностей не ограничивают себя никакими правилами. Правление является абсолютным до последней степени, не ограниченным никаким законом или обычаем – все зависит от прихотей монарха; обычное приветствие высшей знати царю: “я твой раб, возьми мою голову”. “Московия, свергнувши иго татар, сделалось с этого времени значительным государством, управляемым своими собственными князьями. И, как это было у всех варварских народов, власть их была велика так, что они обращались со своими подданными, как с рабами, располагая их имуществом и жизнью, как им казалось лучше. Это-то и побудило турецкого пашу выразиться, что его властитель и царь московский самые неограниченные монархи. Действительно, власть их не имеет предела, воля их считается законом, и как бы она не была противна божеским и человеческим законам, она считается неизменною. Таким образом, правление Московии не только монархическое, но даже деспотическое или тираническое, потому что цари не только монархи, но и высшие господа, и безусловные хозяева жизни и имущества своих подданных” (Карлейль; 1665). В свою очередь, де Кюстин, посетивший страну в девятнадцатом столетии, рассказывает историю одного уволенного царем высокопоставленного русского чиновника. Тот после своей отставке оказался как бы живым трупом: все его стали избегать, не замечать, включая друзей и людей, которым он оказывал различные услуги. Это необычайно поразило французского путешественника, ибо резко контрастировало с совпавшей по времени отставкой королем одного французского министра, который, почувствовав облегчение, был чрезвычайно ей рад (см. де Кюстин. Россия в 1839 году). 

Между тем, для европейской (западной) цивилизации аналогичного периода были характерны такие культурные феномены, как осознание себя преемницей античной культуры, разделение власти на духовную и светскую, господство и уважение закона, наличие сильной и независимой аристократии и элиты, социальный плюрализм и индивидуализм.

Раздел IV
О современных культурологических исследованиях

Если во второй половине девятнадцатого столетия и в самом начале двадцатого века культурологические исследования активно развивались, прежде всего, в рамках этнической психологии, антропологии и социологии, то позднее их интенсивность и общественный интерес к ним заметно снизились, чему были свои причины. Во-первых, на протяжении большей части двадцатого столетия существовала сильная вера в могущество и всевластие социальной инженерии, способной привести к общественному прогрессу, невзирая ни на какие, в том числе и культурные преграды.  Во-вторых, политическая идеологической войны, когда мир был поделен на два враждующих лагеря, каждый из которых несмотря ни на что любой ценой старался его расширить, весьма мало способствовала изучению культурных факторов. В-третьих, после краха и ужасающих последствий нацизма, во многом основывающегося на рассово-антропологической теории Гобино, сравнительный анализ культур если и не был под запретом, то, как минимум, не приветствовался и даже этически осуждался.  

Однако в последние два десятилетия в мире произошло возрождение интереса к природе и происхождению культурных различий у разных народов вследствие, во-первых, многочисленных проблем экономической и политической модернизации во множестве стран Азии, Африки и Латинской Америки в 50-70-х годах. Во-вторых, вследствие сложностей перехода нескольких десятков восточно-европейских и азиатских стран, после краха коммунистической идеи и распада социалистического лагеря в конце 80-х,  от автократического социализма к рыночно ориентированной экономике и либеральной демократии, который осуществлялся крайне неравномерно и с разным успехом. В-третьих, из-за возникшей потребности определить круг потенциальных новых членов североатлантической системы безопасности и Европейского Союза. Но самым главным фактором стали усиливающиеся процессы глобализации – рост миграции, расширения мировой торговли и обмена информацией, вызвавших потребность в самоидентификации людей во всем мире.

Одними научное исследование культур проводилось с целью прояснить влияние культурных факторов на политическое устройство (Липсет, Патнэм), другими – с целью установить связь между культурой и экономическим развитие (Харрисон, Фукуяма), третьими же двигало стремление к изучению основных проблем глобальной политики и осмысления будущего международных отношений (Хантингтон). 

Так в отношении современной латиноамериканской культуры Лоуренс Харрисон, во многом основываясь на богатом эмпирическом материале собранным за долгие годы аргентинским публицистом Мариано Грондоной, приводит следующий перечень выявленных ими фактов социального поведения. Иерархическое восприятие общественной жизни, склонность к авторитарному стилю управления и патернализму, высокая концентрация власти, обеспечивающая подавление, царящих в обществе, преступности и насилия, которая, в свою очередь, часто используется как средство обогащения государственных служащих, способствуя высокому уровню коррупции.  Борьба за власть часто воспринимается в качестве приоритетной жизненной цели (так называемый, «мачизм»). Труд представляется людям в виде бремени и проклятья, подрывающего полноценную и счастливую жизнь, а богатство – в виде подлежащего распределению ограниченного ресурса, который невозможно обрести честным и законным образом, вследствие чего существует проблема легитимизации частной собственности, над решением которой вот уже несколько десятилетий безуспешно бьется известный перуанский экономист Эрнандо де Сото.  Экономическая конкуренция и новации воспринимаются как угрожающая стабильности агрессия. Политическое инакомыслие подавляется; в нем видят угрозу политической стабильности и тщательно скрываемое желание обогатиться. Как итог всего перечисленного: люди подозрительны, не склонны доверять друг другу за пределами узкого семейного круга (низкий радиус доверия), недоброжелательны, агрессивны и жестоки по отношению к чужим (см. Л. Харрисон. Кто процветает? 1992). 

В свою очередь, китайской (и некоторым другим азиатским) культуре соответствуют: признание ценности власти, иерархия, подчиненность личных прав и интересов коллективным, верховенство государства над обществом и обществом над личностью (С. Хантингтон. Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка. Глава 9. 1996). Трудовая деятельность не является самоценной, а мышление людей характеризуется отвлеченностью и созерцательностью, что отмечал еще Вебер. Для китайцев более важны личностные отношения, нежели законы и письменные обязательства. 

Если обратить внимание на особенности исламской культуры, то, по мнению немецкого публициста Ральфа Джордано, ей присущи. Отсутствие критического мышления, сама же критика воспринимается как оскорбление (здесь уместно вспомнить недавние случаи убийств мусульманскими эмигрантами пожилых людей в Германии и Голландии, которые делали им мелкие замечания). Склонность винить в своих неудачах окружающих, тотальное подчинение; неравенство полов, патриархальность и безоговорочное следование религиозным авторитетам.  Хантигтон, со своей стороны, добавляет, что в исламском мире исторически “преданность выказывалась племени, клану, семье, но не государству” (Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка. Глава 7).

Латиноамериканская, китайская, исламская и некоторые другие культуры существенным образом отличны от современной западной ментальности, основополагающими чертами которой являются: рационализация жизни, политическая лояльность и преданность к государству, отсутствие жесткой иерархии. Наличие прав и свобод, развитой и независимой судебной системы, публичная политика, эгалитаризм. Терпимость к неопределенности и ориентация на долговременные цели; признание ценности трудовой деятельности и экономического успеха. Социально ответственное поведение и развитые традиции благотворительности; индивидуализм и стремление к самовыражению. 

Размышления по поводу культурных феноменов

Естественно, представленное выше описание культур весьма несовершенно: как в части временной и географической широты (многие существовавшие ранее и нынешние культуры просто не вошли в него), так и в части подробности и глубины описания отдельных культур. Это просто не является задачей данного исследования. Для его целей – выявления природы и основы социальных процессов (движущих сил социальной истории), представленного здесь культурно-антропологического материала вполне достаточно, по крайней мере, для того, чтобы задаться целым рядом любопытных вопросов, осознать их важность и попытаться затем, в ходе дальнейшего изложения, ответить на них. Вопросы же эти таковы.

1. Почему отдельные элементы социальных систем, порождающие культурные феномены у каждого народа, настолько устойчивы, что ни время, ни беспрецедентный рост производительных сил последних столетий не способны изменить их, хотя множество прочих частей тех же самых систем трансформируются под влиянием этих факторов?

2. Почему вообще существуют и каковы происхождение и природа дифференциации отдельных устойчивых элементов социальных систем у различных народов?

3. И самое поразительное. Почему у ряда народов, принадлежащих совершенно разным цивилизациям, проживающих в разном климате, имеющих разную веру и в отдельных случаях даже различный ее тип (политеизм или монотеизм), разрез глаз и цвет кожи мы часто наблюдаем практически полное сходство некоторых культурных аспектов, странным и загадочным образом вновь и вновь появляющихся через сотни и даже тысячи лет в различных частях света? 

В подтверждении последнего можно привести множество разнообразных примеров, известных из истории. В частности, как отмечал Геродот, в V веке до н.э. у персов существовал обычай подгонять отряды, охваченных страхом воинов, ударами бичей, что не возможно было себе представить у спартанцев, афинян или римлян (по крайней мере, в материнских частях, исключая союзников). Спустя почти две тысячи лет подобные методы практиковались в турецкой армии: так при штурме османами Константинополя в 1453 году многоязычное нерегулярное войско подгоняли ударами плетей и железных прутьев, шедшие позади специальные отряды. А совсем недавно уже в двадцатом столетии русские в первую и вторую мировую войну использовали для тех же целей особые «заградительные отряды», расстреливающие самовольно отступающих (приказы царского генерала Брусилова и коммунистического тирана Сталина). Что не могло придти в голову не только американцам, британцам или французам, но даже преступному фашистскому режиму, ибо такие действия в отношении людей западной культуры привели бы не к усилению войска, как в случаи с русскими, а к его ослаблению и полной деморализации. Британский военный историк Кристофер Бишоп замечает: “Дисциплинарные проблемы, однако, оставались относительно редким явлением, по крайней мере, до 1945 года. Советские комиссары могли гнать свои войска в бой, как скот, но немецкие офицеры знали, что боевая эффективность требует свободной воли солдат” (К. Бишоп. Немецкая пехота Второй мировой войны).    

Далее, как свидетельствует Геродот, афиняне, утратив гражданские права и свободы, стали плохо сражаться и не могли выиграть ни одного сражения. Нет никаких сомнений, что установление тирании сегодня вызвало бы сходное разлагающее действие на большинство армий западного мира. 

Публичная политика была обычным делом в Афинах и Риме, а в наше время вновь возродилась в Соединенных Штатах, в Европе и некоторых других местах; между тем, бюрократия и деспотизм существовали в Персии, затем в Византии, Османской и Российской империях. 

Макс Вебер считал, что «трудовая этика» и развитие капитализма на Западе – порождение протестантизма; между тем, аналогичную склонность к упорному и добросовестному труду мы находим и в совершенно другой части света – в Японии (как известно, Роберт Белла доказал сходство японской трудовой этики с трудовой этикой кальвинизма). 

Несомненно, все перечисленные совпадения не могут быть следствием случайного стечения обстоятельств, а являются внешним проявлением какого-то очень важного социального фактора, оказывающего определяющее значение на ход всемирной истории (включая войны, миграции и т.д.), но тщательно скрытого от наших глаз пестротой исторических событий. Еще Эдвард Тейлор, знаменитый британский антрополог конца 19-го – начала 20-го века, заметил удивительное воскрешение тех же самых культурных артефактов: он считал, что подобно животным и растениям обычаи и культурные феномены могут мигрировать из одного географического района в другой, из одной исторической эпохи в другую. Но как я докажу впоследствии в большинстве случаев миграция обычаев по своей природе совершенно не похожа на миграцию флоры и фауны, посредством переноса семян или перемещения потомства, а имеет радикально иной характер. Ведь совершенно очевидно, что между древними персами и русскими, древними греками, современными американцами и японцами очень мало общего во внешности и происхождении, а слепое копирование чужих обычаев невозможно (в любом случае необходимо объяснить, почему одни чужеродные обычаи и традиции перенимаются, а другие отвергаются). Что поэтому происхождение сходных культурных явлений в разных частях света  и исторических эпохах, как правило, основано не на заимствованиях, а имеет собственное органическое происхождение. 

Как бы там ни было перечисленные вопросы столь важны, что от них нельзя просто отмахнуться, каким бы сложным не было получение ответов, ибо от этого зависит понимание принципов функционирования сегодняшнего все более глобализующегося мира. И, надо отметить, многие это осознают: “Вне зависимости от того, ведет противостояние культур к конфликту или прогрессу и дальнейшей адаптации, сегодня стало жизненно важным выработать более глубокое понимание в отношении того, что делает различные культуры различными и что составляет основу их формирования, - ибо проблемы глобальной конкуренции, как политической, так и экономической, все чаще будут формулироваться именно в терминах культуры” (Ф. Фукуяма. Доверие. Социальные добродетели и путь к процветанию. Часть I. Глава I. 1995). 

ГЛАВА II

СОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ

Предваряя дальнейшее изложение, следует сказать несколько слов об истории возникновения и научного употребления термина «социальный интеллект». В 1920 году американский психолог Эдвард Торндайк опубликовал небольшую статью под заголовком “Интеллект и его использование”, в которой он выделил  несколько видов человеческого интеллекта – абстрактный, практический и социальный; последний из них определялся Торндайком как способность действовать мудро в межличностном общении. Спустя несколько десятилетий, в 60-х годах, Гилфорд несколько расширил его классификации, а кроме этого были осуществлены попытки измерить уровень социального интеллекта (в частности, тесты Салливен). Таким образом, под аббревиатурой «социальный интеллект» психологи, как правило, понимают способность человека понимать поведение окружающих (их мотивы, цели и задачи) и его умение взаимодействовать с другими людьми, которыми конкретные личности, разумеется, наделены далеко не в равной степени. По мнению психологов, социальный интеллект индивида формируется в процессе его социализации под воздействием культуры, образования, воспитания и множества других причин (Об истории изучения социального интеллекта психологами см. Френк Лэнди; 2005). 

Что касается представителей прочих общественных дисциплин (этологов, социальных психологов и философов), то употребление ими термина «социальный интеллект» в настоящее время носит произвольный и спорадический характер. В отдельных случаях под ним подразумеваются: навыки социального взаимодействия индивидов, способность общества решать важнейшие социальные проблемы (голода, эпидемий, войн, экологии), разумность, целесообразность и контроль происходящих социальных процессов, а иногда некое «коллективное сознание» независящее от воли и сознания конкретного индивида. 

Раздел I
О социальном интеллекте

Существует достаточно много различных научных трактовок человеческого интеллекта. В общем случае, под ним подразумевается некая общая умственная способность, благодаря которой человек в состоянии познавать окружающий мир, понимать суть вещей, делать заключения, планировать свою деятельность, решать стоящие перед ним проблемы, абстрактно мыслить, создавать и понимать сложные идеи (см. Л. Готтфредсон. Мейнстрим науки о интеллекте. 1994).   

Здесь, вероятно, следует особо отметить, что понятие интеллекта и его научное использование довольно часто наталкиваются на разного рода необоснованные возражения. Чтобы развенчать подобного рода предубежденность, будет уместно процитировать Айзенка: “Интеллект больше, чем какое-либо другое научное понятие в психологии оказался объектом споров, критики и неприятия. Последние в значительной мере носят философский характер и, таким образом, не особенно влияют на работу экспериментатора. Часто декларируется, что интеллект – нечто несущественное, и поэтому любые попытки его измерить беспредметны. Однако говорить так – значит не понимать самой природы науки. Мы вовсе не стремимся придать материальность и в равной мере не утверждаем, что он «существует» в том же смысле, что и любой объект нашего окружения. Интеллект – научное понятие, такое же, как гравитация, эфир, электричество, химические связи, - все они не «существуют» в этом смысле, что, однако, не делает их менее ценными в качестве научных концепций” (Г. Айзенк. Понятие и определение интеллекта. 1986). 

Не подлежит сомнению, что интеллект человека может применяться им для решения широкого круг жизненных задач: для обустройства домашнего очага, разрешения поставленных перед ним руководством профессиональных задач и многих других.  Нас же здесь, естественно, интересует его практическое употребление в сфере регулирования социальных взаимоотношений между людьми. А так как подобного рода отношения, как было уже сказано, регламентируются различного рода социальными системами (моралью, законами, корпоративной этикой и т.д.), то они, в сущности, суть порождение и отражение социального интеллекта индивидов, образующих общество, чья деятельность упорядочивается благодаря совокупности этих систем. 

Далее, очевидно, что уровни социальных интеллектов конкретных индивидов внутри того или иного сообщества (обыкновенно, нации) несколько различаются, прежде всего, ввиду различия сфер их профессиональной деятельности. Интеллектуальные способности, скажем, сельскохозяйственных или промышленных рабочих, в среднем, ниже, чем аналогичные способности у мелких коммерсантов, а у последних, в свою очередь, ниже, нежели у лиц занятых юридической практикой. Эти различия приводят к некоторым особенностям социальных систем (нравственной и корпоративной этике) свойственных конкретным социальным группам. Вместе с тем не подлежит сомнению, что нравственные системы этих групп имеют множество общих элементов, так как члены различных групп и профессиональных сообществ, населяя одну страну и часто общаясь меду собою (обмениваясь продуктами труда т.д.), неизбежно вырабатывают общие правила проживания или, как сказал бы Ницше, “общий язык добра и зла” (Ф. Ницше. Так говорил Заратустра). 

Конечно, научное употребление любого термина, в том числе и словосочетания «социальный интеллект» непосредственно зависит от области и предмета исследования, а так же от конкретных задач последнего. Ясно, что психологи преимущественно будут акцентировать свое внимание на межличностных взаимоотношениях индивидов и на психических особенностях личности, дающих той преимущества или, напротив, отягощающих ее жизнь в обществе. Между тем, в социальной философии и социологической науке наиболее продуктивным будет именно описанное мною здесь понимание данного термина – как способности создавать разнообразные, писанные и негласные системы социальных норм и правил, призванных упорядочить и облегчить жизнь индивидов, сделать ее более безопасной и комфортной. Прочие же трактовки, время от времени используемые в этих отраслях человеческого знания, такие как способность общества решать наиболее насущные проблемы и вызовы, качество и рациональность социальных процессов или способность общества к усвоению и использованию имеющейся совокупности знаний в целях его развития, по сути, более удаленные и специфичные, а потому и неизбежно и более размытые отражения и последствия деятельности социального интеллекта.  

Предложенная мною трактовка социального интеллекта, как мы это вскоре увидим, поможет объяснить и подробно описать механизм воспроизводства отдельных особых культур. И, тем самым, во-первых, прояснить природу и причины возникновения культурных феноменов у конкретных народов. А, во-вторых, понять, почему сходные культурные явления вновь и вновь через столетия и тысячелетия появляются в разных частях мира у несвязанных общей историей и предками народов, в то время как у других народов, имеющих общее происхождение, со временем усиливается дифференциация культурной и общественной жизни. 

Раздел II
Об уровне социального интеллекта и его  устойчивости во времени и пространстве

Несомненно, как у живущих в прошлом, так и у нынешних народов существуют значительные отличия в способности создавать разного рода социальные системы, регламентирующие жизнь и социальное поведение, как правило, довольно эгоистически настроенных индивидуумов. Существует прямая связь между уровнем социального интеллекта нации и качеством, сложность и рационализмом ее социальных систем. Проще говоря, чем выше уровень социального интеллекта, тем более развиты ее социальные системы и, наоборот, чем он ниже, тем более примитивными, плохо структурированными, более неопределенными (и, соответственно, менее эффективными), регламентирующими социальную жизнь системами она будет обладать. Если население какой-либо страны в своем большинстве имеет ограниченный круг жизненных целей, что является обычным явлением для жителей слаборазвитых стран (примитивизм потребностей); если ее члены не способны посмотреть на себя глазами друг друга, представить себя на месте другого, определить стратегию собственного поведения, учитывая все многообразие альтернатив последнего; если оно не понимает жизненных планов, помыслов и поступков окружающих, иными словами, мало способно к социальному воображению и мышлению, то: оно оказывается неспособным и создавать совершенные и облегчающие жизнь социальные институты, к примеру, морали.  В обратном случае, когда население наделено всеми перечисленными качествами, оно в состоянии создавать развитые и адекватные социальной среде институты. 

Взять ту же систему общественной морали. У наций с более высоким уровнем социального интеллекта она будет характеризоваться такими качествами, как охват большого количества людей,  универсальностью и многочисленностью норм и правил поведения. В свою очередь, у наций обладающих низким уровнем социального интеллекта ее охват будет гораздо ниже, а действие, скорее всего, будет распространяться только на членов семьи или клана (явление, которое Эдвард Бэнфилд окрестил «аморальный фамилизм»), а универсальность применения норм будет крайне низкой (применение по желанию, по ситуации, что можно назвать «избирательной моралью»).  

Что касается причин, которые определяют постоянство или устойчивость социального интеллекта нации во времени и пространстве, то их всего две. Унификация социальных интеллектов индивидуумов внутри одного поколения, вследствие необходимости придерживаться одинаковых действующих в обществе регуляторных систем. И передача конкретного уровня социального интеллекта от одного поколения к последующему посредством качества и сложности используемых и передаваемых в наследство социальных систем.    

Связи с первой из них, здесь уместно вспомнить об одном интересном персонаже древнегреческой мифологии – разбойнике по имени Прокруст, который промышлял тем, что обманом заманивал в свой дом встречавшихся ему на дороге людей, где затем укладывал их на свое страшное ложе. Тех, кому оно было слишком коротко, он обрубал ноги; тех, кому оно было напротив велико, вытягивал по его длине, причиняя тяжкие страдания. Впоследствии выражение «прокрустово ложе» стало весьма расхожим и означало подогнать что-либо или кого-либо под известную мерку или стандарт, невзирая на все сложности и побочные издержки. Так вот, общественная жизнь нации, регулируемая множеством социальных норм, с точки зрения воздействия на интеллект и психологию индивидуумов в значительной степени похожа на упомянутое прокрустово ложе. 

Чтобы быть принятым и успешным в любом обществе попадающий в него и проживающий в нем человек должен принять господствующие в нем нормы и правила. Эти правила совместного бытия требуют наличия определенного уровня социального интеллекта, ибо их слепого копирования недостаточно, ведь в жизни часто возникают нестандартные ситуации, принятие решения в которых требует работы мысли. По причине этого социальный интеллект даже взрослого индивида, если его уровень недостаточен, будет, по мере возможности и обстоятельств, развиваться и усовершенствоваться; в противном случае, когда уровень социального интеллекта субъекта значительно выше, он будет постепенно деградировать до необходимого уровня, так как не будет регулярно востребован в практической жизни. (На самом деле, высокий уровень социального интеллекта может быть даже вреден и опасен для человека, и может привести к тому, что Бенедикт Харман назвал термином «антисоциальное наказание»). 

Однако, самый важный период унификации уровня социального интеллекта нации – детство. Ведь преимущественно именно в этот период происходит формирование человека и развитие его интеллекта до известного уровня. Именно в эти годы, как привило, родители тесно общаются со своим ребенком, передавая тому начальные знания о добре и зле, дурном и хорошем и обучая его основным правилам социального поведения, объясняя их смысл и показывая их на примере собственного поведения между собою и прочими людьми. 

Помимо передачи социального интеллекта во времени, он может в отдельных случаях распространяться и в пространстве вместе с переносящим его в результате миграции населением. Так нынешние жители Австралии, Новой Зеландии, Соединенных Штатов и Канады в значительной мере сохранили высокий уровень социального интеллекта населения Соединенного Королевства и других западноевропейских народов. Здесь важно отметить, что значительная часть первых эмигрантов не отличалась образованность и нравственностью, а состояла скорее из лиц совершивших преступления и бежавших от тюрьмы или виселицы и прочих асоциальных элементов. Например, заселение района реки Миссисипи, осуществляемое одноименной французской компанией, преимущественно, заключалось в том, что ее агенты вылавливали на улицах Парижа проституток, бродяг и нищих, которых затем  с согласия властей насильственно, под крики, стоны и плач, сажали на корабли компании и отправляли в Новый Свет. Но, что важно, все эти люди, несмотря на их прежние наклонности и недостойный образ жизни, были европейцами и обладали одним неоспоримым преимуществом – высоким уровнем общественного интеллекта, который они использовали для регламентации социальной жизни на новом месте, а затем передали его своим детям и внукам; в результате в истории появилось несколько свободных, богатых и процветающих стран.  И можно не сомневаться: если бы эти территории были заселены китайскими мандаринами или русскими аристократами, то они не достигли бы и половины того, чем обладают и гордятся ныне.   

В свое время британский экономист Альфред Маршалл отмечал, что разрушенные в войнах города и разоренные страны очень быстро восстанавливают свое благосостояние, и основная причина этого в сохранении научного и технологического знания, позволяющего быстро восстанавливать прежний уровень материального благополучия. Действие социального интеллекта в чем-то похоже. Если предположить, что группа индивидов с развитым социальным интеллектом полностью теряет социальную память, не помнит ни традиций, ни обычаев, ни прочих социальных норм, то она, благодаря сохранившемуся уровню социального интеллекта довольно быстро вновь выработает те же самые правила, хотя это и потребует некоторых усилий. 

Итак, подводя итоги только что изложенному, мы можем заключить. Социальные системы каждой нации, следовать которым принуждаются отдельные индивиды, являются особого рода передаточным механизмом, в результате работы которого уровень социального интеллекта нации длительное время остается постоянным во времени и пространстве, передаваясь по цепочке от одного поколения к последующему. Чтобы успешно действовать в сообществе, человеку жизненно необходимо понимать правила и нормы его функционирования, таким образом, качество, сложность и универсальность их задает (преимущественно, в молодом возрасте) планку социального интеллекта индивидуума, а, следовательно, и его способность создавать в последующем регламентирующие общественную жизнь социальные системы.   

Воспроизводство культур и появление сходных культурных феноменов

Выявленный только что механизм передачи уровня социального интеллекта нации от одного поколения к другому, в сущности, есть ключ к ответу на поставленные в предыдущей главе вопросы. К разгадке причин возникновения определенных культурных явлений; сути процесса воспроизводства культур; и объяснению того, почему одни и те же самые культурные феномены самым непостижимым и часто неожиданным образом возникают у совершенно разных народов, живших на разных континентах в самые разные времена. 

В свое время известный французский культуролог Леви-Стросс отмечал универсальность структуры мышления у людей самых различных рас – от дикаря до человека постиндустриального общества. Человеческий интеллект вообще и социальный интеллект в частности по своей природе универсальны (как универсальны операционные процессы самого первого и самого новейшего и современного компьютера); различия существуют лишь на качественном уровне –  в уровне развития.  

Вследствие того, что социальный интеллект универсален, способность индивидуумов создавать качественные и сложные системы морали и законодательства не зависит ни от разреза глаз, ни от цвета кожи, глаз или волос, ни от господствующей религии или чего иного. Люди самых разных народов, при наличии у них сходного уровня социального интеллекта, будут неизбежно создавать регламентирующие общественную жизнь социальные системы с длинным перечнем общих  элементов. Элементов, которые, в свою очередь, определяют преобладающие в обществе стили поведения, господствующие идеалы, жизненные цели, приоритеты и смыслы, навыки мышления и ценности, воплощающиеся не только в образе социального поведения, но и в материальных и духовных произведениях культуры – в литературе, музыке, архитектуре, живописи и скульптуре, то есть во всем том, что обыкновенно понимается под термином «культура» в широком смысле.

Таким образом, универсальность социального интеллекта при сходных уровнях последнего создает похожие элементы социальных систем, а они уже непосредственно приводят к универсализму культурных феноменов. При низком уровне социального интеллекта неспособность индивидуумов создавать качественные, универсальные и справедливые социальные нормы и правила практически автоматически приводит к политическому деспотизму, отделению власти от народа, пресмыкательству и заискиванию перед правителем, от воли которого зависит если и не все, то очень многое, что, собственно, и наблюдалось у персов в V веке до н.э., турок-османов и русских в XVI столетии. В сущности, в отсутствии развитой этической и прочих систем единственный способ регламентации общественной жизни – господство и подчинение. С другой стороны, при относительно высоком уровне социального мышления способность народов творить универсальные и справедливые социальные системы приводила к публичной политике, развитой судебной системе, свободе слова и плюрализму мнений, которые характерны как для Афин времен Перикла, Римской Республики, так и для современного западного мира.

Кроме этого, описанный здесь механизм передачи социального интеллекта от одного поколения народа к его последующим поколениям приводит к долговременной устойчивости некоторых частей его нравственных и законодательных систем (обычаев и традиций), способствуя сохранению преобладающих жизненных целей и смыслов, идеалов и, тем самым, обеспечивая воспроизводство его культуры. 

Раздел III
О трансформации отдельных элементов моральной системы при постоянном уровне социального интеллекта 

Когда я говорю о том, что известный уровень социального интеллекта во всех случаях неизбежно порождает определенные элементы моральной системы и соответствующие им типы культурных явлений, то я вовсе не утверждаю, якобы этические системы народов совершенно не подвержены каким-либо переменам под влиянием общественно-исторических условий. В том числе: научного прогресса, экономического развития и усовершенствования политической системы. 

На сегодняшний день в научной (культурология, социология и психология) и философской литературе существует явный дуализм в объяснении происхождения отдельных элементов моральных систем. Предполагается, что часть из них (постоянная) в виде традиций и обычаев механически по инерции передается последующим поколениям посредством общения, приобретения привычек, осмысленного или безотчетного подражания, другая же часть (переменная) элементы которой могут заменяться по мере изменений социальной среды, условий хозяйствования и жизни. Бесспорно, такой причинный дуализм – показатель теоретической слабости перечисленных дисциплин в этом важном вопросе. На мой взгляд, это положение вещей очень сильно напоминает период разложения теории ценности классической школы, когда меновая ценность одних (свободно воспроизводимых) благ определялась затраченным на их производство трудом, а других (например, произведений искусства, редких вин) в основном спросом на них. Что, в конечном счете, привело к маржиналистской революции, теория ценности которой объясняла ценность всей совокупности благ на основе единого принципа – предельной полезности.  

В самом конце 19-го столетия Габриэль Тард утверждал, что в основе передачи норм социального поведения (традиций и обычаев) лежит принцип подражания; само подражание может быть как вполне осознанным и желаемым самим субъектом, так и слепым, иррациональным, основанном на инстинктивном копировании поведения окружающих. В свою очередь, в начале 20-го столетия основатель американского институализма Торстен Веблен считал, что различные правила и стереотипы поведения – это “привычный образ мышления, который имеет тенденцию продлевать свое существование неопределенно долго”. В конце 20-х, начале 30-х годов в культурологии выделилось особое научное направление «культура-и-личность», в центре которого оказалась воспроизводящая культуру личность; а американский культуролог Херсковиц выделил и изучал два качественно отличных процесса – социализацию, как обретение навыков жизни в обществе, и энкультурацию, как процесс вовлечения индивида в конкретную культуру с ее традициями и нормами поведения. 

В последние десятилетия продолжает господствовать мнение, согласно которому большинство социальных норм принимаются индивидами в силу привычки или подражания (в частности, такого взгляда придерживались и Хантингтон и Фукуяма). Здесь, вероятно, будет уместно отметить, что гносеологически подобный взгляд основывается на принципе знаменитой локковской «чистой доски» (tabula rasa) и основах когнитивной психологии, то есть отрицает наличие у субъектов врожденных идей, предполагая, что социальное сознание, ценности и поведение – продукты деятельности ума (в виде совокупности опытных знаний и чувственных восприятий социального мира). Соответственно, единственной альтернативой такому пониманию причин постоянства традиций, отдельных социальных норм и правил является бихевиоризм и его наследники (этология), считающие их проявлением врожденного знания, как это делает, к примеру, американский социобиолог Эдвард Уилсон (хотя возможность приобретения инстинктов они не отрицают). 

Но как бы там ни было с гносеологической точки зрения, вопрос, почему отдельные элементы системы морали, регламентирующие социальную жизнь и именуемые традициями и обычаями, оказываются чрезвычайно устойчивы, хотя другие, лишенные этого свойства, подвержены разрушительному влиянию времени, по-прежнему остается. Например, за последние десятилетия в западном мире горизонтальный индивидуализм, плюрализм мнений, стремление открыто выражать свою позицию, уважение к решениям судебной власти и государству остались нормой социального поведения. Между тем, широкая вовлеченность женщин в экономическую жизнь привела к увеличению их заработков, большей социальной независимости, одним из результатов чего стал рост числа неполных семей, а матери-одиночки теперь не подвергаются тому нравственному порицанию, как раньше; нетрадиционная сексуальная ориентация перестала открыто осуждаться, так как ученые и общество пришли к мнению, что процент таких людей во все времена относительно стабилен и невелик и не следует дискриминировать и осложнять жизнь людям; по мере роста благосостояния люди голосуют за увеличение государственных социальных гарантий, пособий по безработице, расширение медицинского страхования, к чему еще в середине прошлого века в Америке относились крайне негативно.  

Я не собираюсь отрицать того очевидного факта, что обучение или слепое подражание часто наблюдаются в социальной жизни и посредством них люди  усваивают важнейшие нормы социального поведения; особенно это справедливо, разумеется, применительно к детям и молодым людям, которым требуются авторитеты и примеры поведения. Но подобные примеры можно найти не только в общественной жизни: покупающий удобрения фермер использует их согласно инструкции, проектировщики зданий не рассуждают над истинностью законов Ньютона, а ученые, исследующие какую-либо проблему, обыкновенно действуют на основе господствующей парадигмы, используя ее метод и инструментарий. Очевидно, что все дело в отсутствии компетенции, общественном разделении труда и ответственности. Однако это совершенно не означает того, что индустрия удобрений и наука не совершенствуются, а предшествующие результаты не подвергаются критическому осмыслению. (На самом деле, как отмечал когда-то Томас Гоббс, критике мысли подвергаются даже тайны веры, которые с его точки зрения необходимо как горькие пилюли глотать целиком, если же их подвергнуть критике языка, то их придется выплюнуть).  

Соответственно, то же самое наблюдается и в общественной жизни; критическое осмысление социальной действительности, как правило, это удел в прошлом старейшин племени, царей и философов (Солон, Ликург, Платон, пифагорейцы и т.д.), а ныне общественных деятелей, просветителей, писателей и гражданских активистов. 
 
Возможно, наиболее стабильные и устойчивые во времени нормы социального поведения (традиции) и в меньше степени подвержены влиянию критического разума, чем прочие, но это вовсе не означает их механического перехода от поколения к поколению. В сущности, вопрос заключается в том, почему они достаточно регулярно критически анализируются, но не пересматриваются или их пересмотренные модификации отторгаются обществом, в то время как другие – пересматриваются и заменяются. 

Причина этого в том, что – как мы уже коснулись этого при рассмотрении устойчивости культурных феноменов, – уровень социального интеллекта нации, передаваясь от поколения к поколению посредством качества и сложности этической системы, чрезвычайно устойчив во времени. И, соответственно, как бы усердно не подвергались критическому осмыслению существующие традиции и обычаи замена последних, представляя собою в некотором смысле «сизифов труд»,  обречена на провал.  В то время как другие, менее значимые и основополагающие элементы моральной системы, в ходе экономического и политического развития отбрасываются и замещаются новыми, более современными (происходит адаптация системы к социально-экономическим условиям). При этом качество и структурная сложность системы в целом остается на прежнем уровне. 

Раздел IV
Социальный капитал

Сегодня общепризнанно, что культура оказывает существенное влияние практически на все сферы общественной жизни – экономическое благосостояние, политическое устройство, уровень преступности, процент разводов и т.д. Еще в самом начале 20-го века Макс Вебер опубликовал самое известное свое произведение – “Протестантская этика и дух капитализма”, в котором он утверждает, что протестантизм способствует появлению у его последователей ряда качеств (стремление посвящать работе большую часть дня, бережливость и рационализм) благоприятствующих экономическому развитию и процветанию. В другой своей работе “Протестантские секты и дух капитализма” он говорит, что еще одним последствием протестантизма стала исключительная способность его приверженцев образовывать сплоченные коллективы, характеризуемые высокой степенью доверия между их  членами. Чуть позже уже упоминаемый ранее Веблен отмечал, что экономическое развитие зависит от специфики культурных инстинктов, преобладающих в человеческом поведении. По его мнению, если люди руководствуются желанием хорошо делать свою работу, заботятся об общественном благе и обладает тягой к новым знаниям, то, при прочих равных, такое общество окажется более процветающим, по сравнению с тем, в котором в поведении его членов преобладают агрессия и желание прославиться. 

Примерно в тоже время американский экономист Ирвинг Фишер предложил именовать капиталом все, что позволяет генерировать поток доходов в течение определенного периода времени; естественно, согласно такому широкому пониманию капитала последний уже не мог рассматриваться исключительно в привычных чисто экономических категориях (в виде участков земли, предприятий, денежных средств и т.д.). Спустя несколько десятилетий его коллега Гарри Беккер, известный своим стремлением применять методы и  инструментарий экономической теории (принцип максимизации, концепцию альтернативных издержек и т.д.) к самым разным сферам социальной жизни, ввел в научное обращение термин «человеческий капитал» (см. Г. Беккер. Человеческий капитал. 1964).  Тем самым Беккер, по сути, открыл «ящик Пандоры»: увлечение обществоведами понятием капитал очень быстро привело к появлению целой серии новых терминов (культурный капитал, символический капитал, социальный капитал, языковой, религиозный, юридический и некоторым другим). 

Так известный французский социолог Пьер Бурдье предложил понятие «символический капитал» под которым он подразумевал специфический социальный ресурс – доверие, благодаря которому отдельные индивиды и их группы могут передать какие-либо блага друг другу, будучи уверенными  в возращении их ценности: например, передача денег в займы или оказание услуги в надежде на ответную услугу в будущем (см. П. Бурдье. Практический смысл. 1980). Однако феномен доверия между индивидуумами или группами таковых получил наиболее широкое научное употребление в термине «социальный капитал» в трактовке американского социолога Джеймса Коулмена, согласно которой он обозначает потенциал взаимного доверия и взаимопомощи, представленных в виде социальных норм и правил, формирующих обязательства и ожидания (см. Дж. Коулмен. Социальный капитал в создании человеческого капитала. 1988).

Одна из самых лучших и, что не менее важно, здравых и ясных концепций доверия и социального капитала в их органической связи с культурой представлена в книге Френсиса Фукуямы “Доверие: Социальные добродетели и путь к процветанию”, изданной в 1995 году. Сначала я очень кратко изложу его взгляды на эти вопросы, а затем укажу на достоинства и недостатки его концепции.

Итак, с точки зрения Фукуямы “Доверие – это возникающее у членов сообщества ожидание того, что другие его члены будут вести себя более или менее предсказуемо, честно и с вниманием к нуждам окружающих, в согласии с некоторыми общими нормами” (Часть I. Глава 3). Далее, “Социальный капитал – это определенный потенциал общества или его части, возникающий как результат наличия доверия между его членами” (там же). По его мнению, чем выше у составляющих общество индивидуумов и социальных групп стремление быть честными, милосердными к окружающим, осознавать и учитывать в своих действиях общественные интересы, а не руководствоваться в принятии решений только эгоизмом, тем выше будет и уровень социального капитала.

В отношении того, как социальный капитал возникает и поддерживает свое общественное бытие, Фукуяма утверждает следующее: “социальный капитал отличается от других форм человеческого капитала тем, что обычно он создается и передается посредством культурных механизмов – таких, как религия, традиция, обычай” (там же). Иными словами, уровень доверия и социального капитала проявляет себя, прежде всего, в конкретных религиозных догмах и моральном кодексе: “Главным институализированным источником культурно обусловленного поведения выступают исторические религии и этические системы” (Часть I. Глава 4). 

Что очень важно, он считает, что культура по своей сути иррациональна, то есть религиозные и нравственные системы передаются просто в силу привычки в процессе элементарной адаптации: в кругу семьи, друзей, в школе. Это свое мнение он подкрепляет цитатой из Аристотеля: “повторение одинаковых поступков образует соответствующие нравственные устои” (Аристотель. Никомахова этика. Книга II. 2). Кроме этого, в пользу того, что культура продиктована привычкой приводит примеры китайцев, пользующихся по традиции палочками для еды, а не вилками и ножами, и иррационального индуистского поклонения коровам, численность которых равняется половине населения Индии  и затраты на содержание которых не приносят ему никакой выгоды.  

Что касается объяснения высокого уровня доверия характерного для протестантских стран, то он вслед за Вебером заявляет, что он возник не как результат рационального выбора, в как результат религиозного языка. Первоначально протестанты рассматривали напряженный труд и нестяжательство, как способ почитания бога, а впоследствии это привело к честности, бережливости и исключительной способности образовывать сплоченные коллективы (профессиональные союзы, родительские комитеты, благотворительные организации, клубы по интересам и иные добровольно самовозникающие ассоциации). 

К несомненным достоинствам его концепции социального капитала можно отнести. Во-первых, то, что он, следуя за Коулменом, совершенно верно рассматривает общественный капитал как особый тип человеческого капитала в виде получаемого индивидом в ходе его энкультурации (вовлечения в конкретную культурную среду) этического навыка, благодаря которому тот способен понимать поведение окружающих и сам действовать в согласии с их ожиданиями. Во-вторых, Фукуяма абсолютно правильно отмечает, что уровень социального капитала проявляется, в первую очередь, в способности индивидуумов создавать добровольные (без какого-либо содействия со стороны государства) гражданские объединения для самых различных целей, что способствует экономическому процветанию и установлению устойчивой демократии. (Сетевой подход, в основе которого лежат экономические, информационные и прочие связи  между образующими социальные сети индивидами вносит меньшую ясность в понимание этих вопросов, хотя он более продуктивен в ряде других – например, установлено, что  люди с обширными социальными связями гораздо меньше страдают психологическими расстройствами и в целом дольше живут).

В-третьих, немалым достоинством его работы, о котором я еще не упоминал, является то, что он убедительно опровергает широко укоренившееся заблуждение якобы Япония и США – это два очень разных мира: японцы по своей природе коллективисты и государственники, а американцы – индивидуалисты, всячески стремящиеся ограничить полномочия правительства. Что в действительности и одни и другие легко создают гражданские ассоциации, склонны демонстрировать свою набожность, лояльность государству, а не только семье. Что в обеих странах в экономике господствуют крупные современного типа корпорации, а не мелкие и средние семейные фирмы или государственные предприятия.  

В итоге получается, что далекая и загадочная Япония по своей социально-экономической структуре гораздо ближе к США и Германии, нежели к Китаю, Тайваню или Гонг-Гонгу, а Германия и США ближе к Японии, чем к Франции, Италии и другим католическим странам Южной Европы (Часть I. Глава 3, 6). И объясняется это множество общих для американцев и японцев черт исключительно высоким уровнем доверия и социального капитала свойственного представителям этих культур.

То, что Фукуяма связывает индивидуальное поведение с культурой, а ту, в свою очередь, с этической системой – это, бесспорно, очень правильно; но его точка зрения согласно которой “и по своему существу и по своему бытованию культура есть нечто нерациональное”, нечто передаваемое и приобретаемое в силу привычки глубоко ошибочно. Он банально упускает их виду то обстоятельство, что этические системы имеют как культурно обусловленные нормы (постоянная часть), так и переходящие, подверженные изменениям в ходе социально-исторического процесса (переменная). Вследствие этого он, естественно, не понимает перманентность процесса критического осмысления этического кодекса и описанный много ранее механизм культурного воспроизводства. В то время как приводимые им в качестве доказательства его тезиса примеры иррационального по сути употребления китайцами пищи с помощью специальных палочек и бесполезного содержания индусами огромного поголовья коров не могут быть приняты: я не отрицаю того факта, что в силу ряда психологических причин – желания иметь что-то общее со своими предками (палочки и коровы – своеобразные знаки и символы призванные продемонстрировать преемственность поколений, кстати, часто чисто внешне, выхолащивая внутреннюю суть старых традиций или же самоидентифицировать себя с определенным сообществом) – могут приобретать ценность вне практического, или утилитарного, смысла и, не соответствуя настоящим социально-историческим условиям, продолжать свое существование; но следует понимать, по определению, ограниченность круга подобных явлений, а так же то, что последний выбирается среди таких вещей, которые не затрагивают важнейшие регулятивные нормы социального поведения, к которым как раз и относится культурная (постоянная) часть  регламентирующих поведение индивидов социальных систем. 

В результате всего сказанного, Фукуяма, осознав детерминированность экономической и политической системы уровнем социального капитала, не смог самостоятельно и верно объяснить, какие причины определяют этот уровень. Поэтому он и обращается к веберовской концепции религиозного детерминизма, которая совершенно никак не может помочь понять причину сходного уровня социального капитала в Японии, Германии и США, вместо того чтобы  инициировать поиск такой причины, которая одновременно определяет как уровень социального капитала, так и религиозный свод, и этический кодекс. Впрочем, в своем следовании за Вебером Фукуяма вовсе не одинок; к примеру, еще ранее Сеймур Мартин Липсет утверждал, что большинство стабильных демократий находится среди богатых и благополучных протестантских стран (см. С. Липсет. Политик. 1960).  

В действительности уровень общественного капитала прямо пропорционален уровню социального интеллекта. Чем выше у индивидов способность, абстрактно мысля, создавать универсальные нормы совместного бытия, тем более сложными, качественными и справедливыми будут эти нормы. Соответственно, тем более монолитным и цельным, скрепленным взаимными обязательствами и правами окажется их сообщество; более сложными и всепроникающими социальными связями и социальными сетями оно будет охвачено. Тем больше в нем будет добровольных ассоциаций и крупных промышленных корпораций; больше социально ответственного поведения и число благотворительных организаций, политических свобод и личностного самовыражения. И, соответственно, меньше окажется дистанция между властью и гражданами. 

И, наоборот, чем ниже окажутся указанные способности: тем более дефрагментированной, разбитой на, преследующие свои эгоистические цели, семьи, кланы и группировки окажется нация. Тем выше будет ксенофобия, национализм, власть будет почитаться надежным и легитимным источником личного обогащения, а крупная частная собственность  нелегитимной. Законы и суды будут вызывать недоверие. Будет обилие политического популизма и мало гражданских объединений, а те которые будут существовать, окажутся продажными (классический пример – позорная сделка лидеров бразильских профсоюзов с правительством в 60-х годах, когда руководителям раздали денежные кредиты и они, предав своих членов, прекратили процесс объединения своих организаций). Тем больше будет недоверия к полиции и политическим партиям, а доверием будет пользоваться, вероятно, только церковь.  

Раздел V
О причинах изменения уровня социального интеллекта (и, соответственно, общественного капитала) 

В завершении темы социального интеллекта необходимо сказать хотя бы несколько слов о причинах вызывающих дифференциацию его уровня у различных народов прошлого, настоящего и будущего. 

На сегодняшний день изучением изменения человеческого интеллекта в ходе эволюции и под воздействием контекста общественно-исторических условий занимается особая научная дисциплина – сравнительная психология; хотя, конечно, попытки исследовать этот вопрос предпринимались и ранее. И здесь, прежде всего, следует упомянуть книгу французского дипломата середины 19-го столетия (одно время личного секретаря де Токвиля) Жозефа Гобино “Опыт о неравенстве человеческих рас”, которую, правда гораздо позднее,  сидя в тюрьме, тщательно изучал главный преступник 20-го столетия Адольф Гитлер. Будучи основателем так называемого расово-антропологического подхода в изучении социальных явлений, Гобино выделял белую, желтую и черную расы, которые якобы характеризуются постоянством физических и духовных черт, главная из которых – интеллект. По его мнению, высшей расой является белая раса, ее представители отличаются высоким уровнем интеллекта и развитой культурой, благодаря своему генетическому превосходству над представителями других рас, смешиваясь с которыми первые утрачивают «чистоту крови» и свое интеллектуальное, духовное и экономическое превосходство. 

Кроме идеологов нацизма последователями его теории иногда были и вполне респектабельные и уважаемые ученые, например, Густав Лебон и Фридрих Ратцель; последний утверждал, что кровосмешение европейских поселенцев с местными жителями (индейцами) в Мексике и Перу приводило к тому, что последние с каждым очередным притоком крови все более и более в интеллектуальном и духовном аспекте приближаются к европейцам. (Справедливости ради стоит заметить, что сам Гобино даже не догадывался о том, что его теория будет положена в основу фашисткой идеологии; его целью было обосновать превосходство голубой аристократической крови в политических делах и государственном управлении). 

Отголоски теории Гобино можно найти: в псевдонаучных концепциях Ляпужа и Аммона о превосходстве представителей длинноголовой арийской расы; в теории расовой предрасположенности Ломброзо (последователем которого был гарвардский профессор Э. Хутон), утверждающей, что расовые типы различаются в плане умственных и эмоциональных качеств, вследствие особенностей их физической организации  и происхождения, и это проявляется, в том числе, в том, что сужденных и находящихся в тюрьмах афроамериканцев в четверо больше, чем белых. Позднее стали появляться разнообразные концепции генетического детерминизма, утверждающие, что многие психические и социальные явления – последствия этнических смешений (дрейфа генов).

Невозможно отрицать, что частота тех или иных генов встречающаяся у разных рас или этнических групп – весьма эффективный научный инструмент в руках антропологов пытающихся восстановить историческую картину возникновения и географического перемещения народов. Например, что предшественники северо-американских индейцев попали на континент через Аляску, что предки нынешних жителей японских островов, скорее всего, пришли туда их Кореи, и что современные баски генетически очень сильно отличаются от всех остальных жителей Европы. Однако, процессы ассимиляции и социально-экономические факты красноречиво и убедительно доказывают нам, что генетический фактор не является определяющим в плане социального прогресса, политических свобод, экономического развития и безопасности. 

Массовая миграция двадцатого века, обусловленная глобализацией, чередой этнического насилия, серией военных конфликтов и бедностью вполне доказала, что часто азиаты, арабы, африканцы и южноамериканцы перебираясь в расчете на сытую и безопасную жизнь на Запад испытывают определенные проблемы с культурной  адаптацией. Однако если они живут на новом месте не замкнутой общиной, то их дети часто сливаются с местным населением, и они уже не слепо копируют социальное поведение коренных жителей, как это делали их родители, но их социальный интеллект способен понимать его, а значит, они уже оказываются способны к позитивному критическому осмыслению этих норм и могут предлагать ценные рекомендации по изменению их переменных частей. И, наоборот, западные люди волей судьбы заброшенные в разные части света оставляют потомство социальный интеллект которого упускается до привычного для тех мест уровня.  

Помимо этого, против расово-антропологического теории и генетического детерминизма говорит, то что уровень социального  интеллекта нации, как я уже доказал многочисленными общественно-историческими фактами, и, соответственно, уровень демократизации и богатства не зависит ни от цвета кожи, ни от разреза глаз, ни от цвета волос, ни от формы головы. Поэтому и утверждения некоторых криминологов, дескать, афроамериканцы генетически предрасположены к совершению преступлений в большей степени по сравнении с белыми чрезвычайно сомнительно: вероятнее всего, что приведенная выше статистика говорит лишь о различиях в социально-экономическом положении черных и белых и различии культурной среды, в которой воспитываются их дети.

Между тем, не следует думать, что я полностью отвергаю влияние генетического фактора  на уровень социального интеллекта. Ведь подобно тому, как Левкипп, Демокрит, Эпикур или Пьер Гассенди и другие имели представления об атомах задолго до научного доказательства их существования, так и о существовании  генетического или кровного фактора люди догадывались задолго до открытия генов. Например, Тит Ливий повествует о препятствиях, которые в V веке до н.э. патриции, опасаясь за чистоту своей крови, чинили принятию закона разрешающего браки между ними и плебеями (см. Т. Ливий. История Рима. Книга IV. 1). Я просто имею в виду, что подавляющее большинство населения земного шара, возможно, за исключением самых отсталых племен Тропической Африки, Амазонии и Крайнего Севера, не настолько сильно генетически различно, чтобы этот фактор оказывал первостепенное влияние на уровень социального интеллекта и капитала, соответственно. Дело в том, что хотя индивиды с высоким уровнем социального интеллекта, проживающие в развитых странах, сегодня обладают большими способностями к абстрактному мышлению необходимому для понимания действующих социальных норм, однако эти способности оказывают ничтожно малое воздействие на гены их потомков. Ибо, для того чтобы эти способности оказали в ходе эволюции на них ощутимое влияние, нужны тысячи или, скорее всего, десятки тысяч лет. Ничто не свидетельствует о том, что нынешние жители запада генетически более предрасположены к высокому уровню социального интеллекта, нежели в прошлом жители лидийского царства, древние греки, карфагеняне или римляне. 

Поэтому вероятнее всего повышение уровня социального интеллекта членов племени или народности производило по причине внезапно встающего перед ними вызова, требующего психического (умственного) напряжения, позволяющего перестроить господствующие социальные отношения и нормы поведения для адекватного и эффективного ответа. Вызовом могли быть: во-первых, угроза завоевания, для предотвращения которой народность резко объединялась, устанавливая новые регуляторные нормы социальной жизни, повышающие доверие и социальный капитал. Во-вторых, голод и нависшая угроза вымирания, требующие объединения и рациональности использования ограниченных продовольственных ресурсов. В-третьих, похолодание климата, наводнение или вынужденная миграция, со всей сложность обустройства на новом месте в незнакомой среде. Во всех этих случаях резкое изменение исторических условий существования племени, союза племен или народности приводило к необходимости коренного пересмотра действующих социальных норм и правил в течение одного или двух поколений, к их усложнению и большей универсальности. Новые, более сложные нормы требовали и более высокого уровня интеллекта и служили его передаточным механизмом, о работе которого было рассказано выше. 

Кроме вызова для повышения уровня социального интеллекта, по всей видимости, были необходимы некоторые сопутствующие условия, например, возможно, наличие животных, которых можно приучить и способных содействовать в обработке земли. (Известно, что в Южной Америке до пришествия европейцев из крупных животных были только ламы, а в Северной Америке местная популяция лошадей вымерла за несколько тысяч лет до открытия Нового Света).  

То, что повышение уровня социального интеллекта в результате психического напряжения вероятнее всего было ответом на некий, угрожающий существования сообщества,  вызов, подтверждается и тем, что психологи очень часто под интеллектом понимают способность разрешать новые ранее неизвестные жизненные задачи. Необходимость выживания – мотив, ответ на вызов – приоритетная задача, разрешение которой абсолютно необходимо, в то время как готового и привычного ответа на которую нет в наличии. Только такие насущные и сложные  задачи и их разрешение способны поднять социальный интеллект племени, народности или нации на новый, более высокий уровень.  

Что касается важной роли вызовов и ответа на них в формировании социально-исторических процессов, то она была отмечена, в частности, известным британским цивилизационным историком Арнольдом Тойнби. Он полагал, что развитие и существование крупных сообществ (цивилизаций) определяется способностью (или отсутствием таковой) ее элиты найти адекватный ответ на серьезный вызов природного мира или человеческой среды. Тойнби правильно отмечает ключевую роль фактора вызова в жизни человеческий сообществ; однако он, как я это покажу позднее, не понимает причины образования цивилизаций и чрезмерно преувеличивает роль элиты в социальных процессах (что, правда, характерно и для многих других, например, Хайека и Ортеги-И-Гассета). На мой взгляд, совершенно очевидно, что элиты не могут изменять уровни социального интеллекта и капитала, от которых зависит процветание. Ибо они порождение масс, которые неверно представлять, как нетворческое большинство, так как они участвуют в создании и функционировании нравственной системы (наиболее важной из всех регуляторных систем), этой плоти и крови общественной жизни. 

Однако наиболее значимый период времени в определении будущего уровня социального интеллекта – это период становления народности. Когда в силу исторических причин – завоевания или миграции – на территорию проживания некой народности прибывают представители другой в таком числе, что они не способны ни ассимилировать местное население, тем самым, изменить его уровень социального интеллекта до уровня своего, ни сами раствориться в нем, его культуре и нравах.  Причем предсказать заранее исход такого смешения, - будет ли уровень социального интеллекта новой народности усредненным уровнем социального интеллекта образующих его общностей или принципиально иным, - по всей видимости, не представляется возможным. Самые великие народы образовывались самым неожиданным образом – вот, что говорит Саллюстий о зарождении римского народа. “Город Рим, насколько мне известно, основали и вначале населяли троянцы, которые, бежав под водительством Энея из своей страны, скитались с места на место, а с ними и аборигены, дикие племена, не знавшие ни законов, ни государственной власти, свободные и никем не управляемые. Когда они объединились в пределах городских стен, то они хотя и были неодинакового происхождения, говорили на разных языках, жили каждый по своим обычаям, все слились воедино с легкостью, какую трудно себе представить: так в короткое время разнородная, и притом бродячая, толпа благодаря согласию стала гражданской общиной” (О заговоре Катилины. 6).

Это еще раз подтверждает, что социальный прогресс – многофакторный процесс, о котором нам на сегодня известно очень немногое. Поэтому данный раздел будет уместнее всего закончить следующими словами Дарвина: “Прогресс зависит, по-видимому, от стечения многих благоприятных обстоятельств, и этот комплекс слишком сложен, чтобы можно было проследить его составные части в отдельности” (Ч. Дарвин. Происхождение человека. Часть первая. Глава V. 1872).  

ГЛАВА III

СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗДЕРЖКИ, НОРМЫ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

В этой главе будет рассказано: о социальных издержках, возникающих при обмене между индивидами разного рода ценностных благ (товарами, информацией, и т.д.). О том, что регламентирующие общественную деятельность социальные нормы и правила имеют целью снижение таких издержек, а сущность и природа политической деятельности отдельных индивидуумов, разнообразных социальных групп  заключается в создании и последующей трансформации, содержащих такие нормы, социальных систем. 

Глава I 
Социальные издержки

Как правило, люди живут в тесном контакте с другими людьми – этого требует как продолжение рода, так и желание жить в более благоприятных условиях, которых невозможно добиться без регулярного взаимодействия с окружающими в самых различных сферах. Сфер человеческой деятельности, в которых субъекты совершают обмен множество: экономика, безопасность, образование и т.д. Еще больше существует типов обмена (трансакций). Среди них денежный обмен товаров и услуг (покупки и продажи), неопосредствованный деньгами обмен услугами (например, помощь между соседями), соглашение о линии поведения по отношении к третьим лицам, обмен экономической информацией (разговоры о ценах, качестве товаров и услуг), обмен бытовой информацией, информацией о правилах и законах и многое другое. Собственно, такого рода обмены – эссенция социальной жизни, и именно они определяют экзистенцию социума.  

В свою очередь, субъектами обмена могут выступать частные лица, созданные ими добровольные ассоциации, коммерческие фирмы, политические партии и даже государства (между государством, с одной стороны, и физическими и юридическими лицами, с другой, происходит обмен налогов на ряд услуг, прежде всего, обеспечения безопасности). Причем  обмен может осуществляться как между двумя участниками, например, розничным торговцем и покупателем, государством и налогоплательщиком, так и между большим числом участников с любой из сторон. Например, когда две политические партии создают коалицию и заключают соглашение с третьей, или когда несколько компаний заключают соглашение  с профсоюзом  о заработной плате и продолжительности рабочего дня.

Но каждый акт обмена, безразлично к сфере, типу и осуществляющим его субъектам, для каждой из сторон всегда сопряжен с определенными издержками, обусловленными возможностью обмана – из чисто корыстных побуждений, ненависти или просто в силу вредности характера – со стороны другой. Сюда можно включить случаи предоставления некачественного товара, отказ оплачивать полученный ранее товар, задержки выплаты заработной платы, сокрытие доходов и уход от налогов, лжесвидетельство и многое другое. 

Издержки обмена, обусловленные такого рода асоциальным поведением, можно назвать социальными издержками. Как правило, они заключаются в сборе информации о поведении будущего партнера в прошлом, его репутации, о наличии у него необходимого товара или квалификации для оказания услуги, его платежеспособности, расходах на проведение переговоров и заключении договора, а также возможных судебных издержках в случае неисполнения последнего. 

Наиболее широко изучены и описаны социальные издержки в экономической сфере – так называемые, трансакционные издержки. Упоминание об издержках сопровождающих обмен экономическими благами встречается уже в “Основаниях” Карла Менгера, вышедших в 1871 году. Однако, настоящий прорыв в описании и анализе влияния издержек обмена на хозяйственную жизнь произошел в 30-х годах двадцатого столетия в ряде работ представителей институциональной школы в экономической теории. Так американский экономист Дж. Коммонс считал, что по причине редкости экономических ресурсов у хозяйствующих субъектов возникают конфликты по поводу их использования, которые потенциально могут выродиться во всеобщее насилие и привести к огромному экономическому и социальному ущербу, а единственное действенное средство против этого – юридически обязывающее соглашение в виде письменного договора (см. Дж. Коммонс. Институциональная экономическая теория. 1934). Дж. М. Кларк анализировал процесс сбора информации, которая необходима для осуществления успешного и выгодного обмена, который всегда требует определенных издержек, связанный с ее сбором и оценкой. В свою очередь, Рональд Коуз исследовал влияние трансакционных издержек на хозяйственную структуру: им было доказано, что создание крупных вертикально-интегрированных компаний определяется стремлением снизить издержки обмена со своими контрагентами посредством приобретения или слияния с последними (см. Р. Коуз. Природа фирмы. 1938). Оливер Уильямсон называл трансакционные издержки – издержками оппортунистического, то есть нечестного, поведения; а Кеннет Эрроу утверждал, что трансакционные издержки в экономике подобны трению в физике. 

Между тем, как я уже сказал об этом, издержки обмена (социальные издержки) являются неотъемлемым атрибутом взаимодействия субъектов не только в экономической, но и во всех других сферах социальной деятельности, пронизывая всю общественную жизнь. Слишком высокие социальные издержки препятствуют взаимодействию субъектов, ограничивая его, сковывают их деятельность и, фактически, разрушают общество, дефрагментируя и разъедая его подобно ржавчине. И так как природа человека неизменна и эгоистична, то единственное противоядие и действенное средство спасения от неминуемой гибели и распада для ограничения роста социальных издержек – это установление социальных норм и формирование эффективных регуляторных социальных систем (морального кодекса, уголовного права, отлаженной и неподкупной судебной системы), препятствующих обману и карающих за него. Таким образом, социальные издержки являются первопричиной возникновения и основным фактором эволюции указанных общественных систем (институтов). 

Раздел II
Социальные системы (институты)

Сам термин «социальный институт» произошел от латинского слова «институция» (institution) переводимого как обычай, наставление, указание, порядок. К социальным институтам можно причислять любые регуляторные социальные системы – мораль, религию, законы, цель которых унифицировать общественное поведение взаимодействующих между собою субъектов и снизить социальные издержки. 

Вообще, социологи обыкновенно вслед за Эмилем Дюркгеймом определяют социальные институты, как механизмы или фабрики по воспроизводству общественных практик и отношений. Однако, очевидно, что это не совсем точной определение: ведь, как это хорошо известно, современные социальные институты трансформируются – одни этические нормы перестают действовать, появляются новые, одни законодательные акты отменяются, другие принимаются; вследствие этого одни социальные практики и отношения уходят в небытие, а другие приходят им на смену (процесс институализации).  Поэтому лучше говорить о социальных институтах не как о механизмах воспроизводства таковых, а как о фабриках по их унификации. 

Кроме того, социологи часто употребляют термин «социальный институт» не только по отношению к отдельным регламентирующим общественное поведение субъектов системам, но и к таким социальным феноменам как семья, государство, политические партии и прочим; возможно, в последнем случае для избегания смысловой путаницы лучше употреблять термин «социальная организация» или какой-либо иной.  

Естественно, чтобы социальные институты исправно функционировали, необходимы социальные инструменты для поддержания институционального порядка; такими инструментами, в частности, являются системы поощрений, стимулирующие определенные типы социального поведения, и системы наказания, репрессирующие за другие. Поощрениями могут служить похвала, готовность к сотрудничеству и доверие или, изредка, материальное вознаграждение; в свою очередь, средствами наказания могут быть порицание, осуждение, изоляция, штрафы, тюремный срок, а иногда и смертная казнь. 

Социальные институты своего рода общественные гормоны, регулирующие важнейшие социальные процессы нации – рождаемость, производство материальных и духовных благ, безопасность и здоровье индивидов и т.д. Подобно тому, как гормоны в человеческом организме управляют важнейшими процессами его функционирования – ростом, весом, расщеплением пищи и другими.  

Как я уже указывал, вероятно, наиболее важным социальным институтом является этическая система, и вот почему. Во-первых, она гораздо более универсальна, нежели, скажем, профессиональная этика, например, клятва Гиппократа или адвокатская тайна; ведь последняя не освобождает врачей и адвокатов от необходимости следовать этическому кодексу нации. В свою очередь, государственные законы и правительственные акты не могут быть легитимны и, соответственно, действенны и долговечны, если они нарушают основополагающие элементы нравственной системы или не соответствуют той. 

Что касается религиозных догм, к примеру, содержащихся в Пятикнижии (Моисееве законе) десяти христиано-иудейских заповедей запрещающих убийство, кражу, лжесвидетельство, зависть, предписывающих заботится о родителях, то они, несомненно, слишком абстрактны, так как не конкретизируют в отличие от нравственной системы, в каких именно обстоятельствах субъект должен их придерживаться. Ведь, понятно, что убийство сограждан и врага на поле битвы – совершенно разные вещи, и вряд ли в мире найдется хоть один человек полностью следующий им на протяжении  всей своей жизни, возможно, за исключением небольшого числа самых явных фанатиков. Впрочем, невзирая на это, религиозные системы все же играют важную роль в регламентации общественного поведения индивидов во всех нестандартных и непредвиденных жизненных обстоятельствах, которые по этой причине не охватывает традиционный этический кодекс.   

В заключении стоит отметить, что социальные институты, управляя общественным поведением совокупности индивидов, принуждают каждого субъекта следовать им, возлагают на него обязанности, но одновременно, возлагая последние и на других, даруют ему и права, которые, в сущности,  есть обратная сторона обязанностей. Поэтому субъекты обладают моральными и государственными правами, а если субъект – само государство, то возникает международное право.

Чем выше социальный интеллект нации, тем более развиты и совершенны (институализированы) будут его общественные институты, тем меньше будут трения в работе социального организма (социальные издержки) в виде распространения лжи, дачи ложных показаний, фальсификации товаров и подделок торговых марок, краж, захвата собственности, насилия и убийств, и тем выше будет уровень доверия и социального капитала, более единым, свободным и процветающим окажется народ.

Раздел III
Природа и сущность политической деятельности

Как известно, по мнению Аристотеля, человек – общественное, а значит и политическое животное. Действительно, как это сейчас будет показано, каждый человек в той или иной мере на протяжении всей своей жизни вовлечен в политику: и как творящий ее субъект, и как объект политической деятельности других людей. Существовать в обществе и быть вне политики настолько же вероятно, насколько реалистично пребывая на земле не испытывать ее притяжения. 

Только что было установлено, что социальные институты (прежде всего, мораль и законы) – это важнейшие, регламентирующие взаимодействие отдельных субъектов (индивидов, их ассоциаций, групп, фирм, отдельных государственных органов), социальные системы. Для эффективной работы по снижению социальных издержек в различных сферах общественной деятельности таких институтов существует система поощрений и наказаний. Таким образом, с одной стороны, условия жизни индивида – его доходы, общественный статут, карьерный рост и т.д. – напрямую зависят от отдельных положений этих институтов, а, с другой стороны, ему чрезвычайно трудно использовать себе во благо только даруемые ими права (например, безопасность жизни и собственности), уклоняясь от своих обязанностей (главным образом, уплаты налогов). Соответственно, наиболее рациональный тип поведения субъекта – это принять существующие правила общественного проживания, пытаясь тем или иным образом принять участие в их установлении или пересмотре в соответствии с собственными эгоистическими интересами – именно в этом и заключается сущность политики и природа всякой политической деятельности. 

Например, в соответствии со своими частными интересами сексуальные меньшинства требуют от сограждан нравственного признания их личной жизни, а от властей – возможностей законного заключения однополых браков и официального усыновления детей. Они пытаются посредством политической деятельности изменить как моральный кодекс, так и государственное право. Причем без изменения первого невозможно добиться прочного и легитимного изменения второго. Поэтому не случайно, что греческая и римская (классическая) политическая философия связывали нравственное развитие и политическое развитие, а в английских университетах долгое время политическая наука изучалась на факультетах нравственной философии, как неотъемлемая часть последней. 

То, что сущность и природа политической деятельности заключаются в борьбе за сохранение или трансформацию действующих регуляторных систем (морали и законов) подтверждается тем, что в центре политической философии нового времени (в сочинениях Бодена, Гроция, Руссо, Гегеля и других) каждый раз оказывалось право – моральное, естественное, божественное или государственное. Ни одному людскому сообществу a priori не известно о справедливых и наилучших социальных нормах, правилах общежития и законах; социальные философы, стремящиеся определить идеальные системы морали, права и государственного устройства, не могут придти к общему мнению. Поэтому единственным возможным инструментом установления и изменения социальных институтов является политическая деятельность в виде политической борьбы частных эгоистических интересов и, прежде всего, стремления к безопасности, здоровью и собственности. Таким образом, политическая деятельность – есть средство собирания рассеянного в головах множества людей социального знания и опыта, необходимых для создания действенных и адекватных регулирующих взаимоотношения субъектов общественных систем (институтов). На подобии того, как в экономической жизни система рыночных цен, регулирующая важнейшие аспекты последней (распределение ресурсов по отраслям, размеры производства и сбыта товаров) представляет собою результат сбора распыленной в головах бесчисленного множества хозяйствующих субъектов экономической информации. О чем писали в своих произведениях  в 16-ом столетии некоторые испанские схоласты саламанской школы, в 18-ом Тюрго, а в 20-ом фон Хайек.   

Для повышения эффективности политической деятельности субъекты создают специальные инструменты, например, политические партии, осуществляют отбор представителей, проводят агитацию, создают коалиции и т.д. Конечно, одни субъекты политической деятельности более точно оценивают политическую обстановку и перспективы, их инструменты и методы более эффективны, и они лучше других отстаивают свои интересы в процессе трансформации общественных систем. Но как бы то ни было получаемые при этом в результате столкновения эгоистических интересов продукты – мораль и закон, как правило, гораздо лучше соответствуют общественным интересам, чем если бы их единолично установил какой-либо государственный деятель или философ. 

Далее, если моральная система для своего создания, своей трансформации и обеспечивающей ее работоспособность системы поощрений и санкций не требует значительных расходов и специальных учреждений, то создание, изменение и жизнеспособность законодательной базы возможно только при их наличии. Сбор налогов, акцизов и пошлин позволяет содержать законодательные учреждения, проводить в жизнь созданные ими законы и при необходимости, посредством судебных органов, разрешать возникающие при исполнении законов споры. В результате появляется обладающее ресурсами и властью государство.  

Одни считали, и в их числе Макс Вебер, что по своей сущности политика связана с властью, с феноменом власти. Другие, среди них, Истон утверждали, что сущность политики заключается в распределении ценностей в обществе. В свою очередь, Маркс утверждал, якобы государство и власть созданы для эксплуатации победившим в политической схватке классом остальной части общества; по этой причине он заявлял, что при прекращении эксплуатации автоматически исчезнут и государство и политика.   

Безусловно, наличие у государства ресурсов и власти чрезвычайно притягательно для многих частных лиц и групп интересов – желание обогатится за чужой счет, жажда признания и власти сильны у многих. Между тем, оценка выгод и потерь, способность создавать эффективные инструменты политической борьбы  различны. В итоге все это часто приводит к несправедливому обогащению (путем распределения бюджетных средств, дотаций, премий, введения протекционистским мер или установлению монополии), торговле должностями и т.п. Ко всему тому, с чем боролись Смит, Монтескье, Джефферсон и их единомышленники посредством демонополизации собственности и власти. Однако, стремление к власти, распределение ценностей и обогащение – это не более чем побочные продукты политической деятельности, а не ее цель и причина. Властью обладают не только государственные чиновники, но и руководители крупных компаний, профсоюзов и т.д. Сферой приобретения ценностей является не только политика и это не может считаться отличительным признаком (атрибутом) последней. А видеть причину политической деятельности в господстве ради эксплуатации других классов мог только человек одержимый ложной идей прибавочной стоимости, который даже близко не представлял себе ни сущность политики, ни природу государства. 

Резюмируя все сказанное выше, можно еще раз констатировать: истинная сущность политической деятельности состоит в установлении и трансформации по мере изменения общественно-исторических условий бытия общественных регуляторных систем (институтов) в целях снижения социальных издержек, сопровождающих взаимообмен между субъектами в различных сферах деятельности. В том числе, и политической, часто проявляющихся в монополизме, протекционизме, торговле должностями и прочих видах коррупции, которые тем выше, чем ниже уровень социального интеллекта нации и, соответственно, меньше его способность создавать действенные и универсальные правила совместного проживания.

ГЛАВА IV

О СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОМ МАКСИМУМЕ И ПОЛИТИЧЕСКОМ ОПТИМУМЕ

Вряд ли у кого вызывает сомнение тот очевидный факт, согласно которому целесообразная деятельность индивидуумов направлена на удовлетворение их разнородных желаний (потребностей). Конечно, нужды и устремления каждого конкретного человека уникальны, но все-таки психологи, социологи, экономисты и философы в результате исследования человеческих потребностей составляют некие усредненные (типичные) шкалы или иерархии потребностей. Наиболее известной и популярной из них в последние десятилетия была иерархия потребностей созданная американским психологом Абрахамом Маслоу. Согласно ей самыми важными потребностями, которые человек стремится удовлетворить в первую очередь, являются утоление жажды и получение пищи. Чуть менее важной и сильной оказывается стремление к безопасности (чувству защищенности). Далее следуют желание чувствовать общность с другими людьми, потребность в любви, уважении и некоторые другие (см. А. Маслоу. Мотивация и личность. 1954).  

Хотя вполне вероятно, что невозможно создать некую универсальную градацию человеческих вожделений, которая бы охватывала все народы и имела бы вневременной характер, тем не менее, по крайней мере, можно утверждать следующее.  Для большинства людей во всех странах и во все времена было чрезвычайно важно экономическое (материальное) благосостояние, позволяющее удовлетворять потребности в питье, еде, одежде и крове. Кроме этого, люди стремятся жить в безопасности, когда их жизни и добросовестно приобретенному имуществу ничего не угрожает.  А еще они хотят дышать чистым воздухом, не ощущать притеснений со стороны власть предержащих, чувствовать общность с другими людьми и гордиться совместными успехами, ощущать справедливость распределения богатств в обществе и легитимность политического устройства. 

Как мы видим, эти потребности представлены в виде перечня экономических и социальных благ. Причем, как правило, их достижение взаимосвязано: с одной стороны, экономическое процветание помогает снизить преступность, контролировать и устранять выявленные загрязнения окружающей среды, а с другой стороны, ощущение справедливости распределения богатств, легитимность режима и законопослушные чиновники способствуют инвестициям и увеличению потребления материальных благ.  В связи со всем изложенным, и принимая во внимание естественное желание индивидуумов максимально удовлетворять собственные потребности, можно заявить, что каждое общество (группа индивидов) стремится достичь максимума удовлетворения своих социально-экономических потребностей. 

В предыдущей главе было показано, что целью установления государственных законов, определяющих обязанности и дарующих права, - это снижение социальных издержек, расширяющее удовлетворение совокупности индивидуальных потребностей. Между тем,  очевидно, что от конкретной формы государственного правления (монархия, республика) или политического режима (среди которых различные формы автократии и демократия) напрямую зависит законодательная база и, соответственно, удовлетворение потребностей населения. Далее, как это было доказано ранее, две нации с существенно различным уровнем социального интеллекта будут иметь совершенно разные (я бы даже сказал противоположные) культурные ценности, нравственные системы и уровень социального капитала. Вследствие этого, социально-экономический максимум у каждой из этих наций будет достигнут при различных политических режимах – например, при авторитаризме и демократии, которые и будут для них политически оптимальными формами правления.  Иначе и быть не может: ведь моральная система – наиболее важный и всеохватывающий регуляторный социальный институт, от которого зависит как легитимность политической формы правления, так и ее социально-экономическая эффективность, то есть способность снижать социальные издержки в самых различных сферах человеческой деятельности и, тем самым, способствовать удовлетворению разнородных потребностей населения.  

Если представить себе нацию с низким уровнем социального интеллекта и, следовательно, неразвитой и примитивной моральной системой и практически полным отсутствием социального капитала, то поведения населения будет характеризоваться недоверием, эгоизмом, желанием отнять собственность у чужих, высоким уровнем преступности и коррупции. В таком обществе установление демократического режима с широким спектром прав и свобод приведет только к продажности средств массовой информации, повсеместной коррупции чиновников и судей, к незаконным захватам земли, недвижимости и прочей собственности, к отсутствию инвестиций и росту социального неравенства. При замене же его на авторитарный политический режим, страх и жестокость правителя смогут частично  восполнить слабости этической системы и общественного мнения. Соответственно, коррупция уменьшится, повсеместные захваты собственности и иные преступления  сократятся и будут доступны только диктатору и его ближайшему окружению, инвестиции и благосостояния населения повысятся.  

В описанном обществе авторитаризм – единственная форма правления способная существенно снизить социальные издержки; авторитарный лидер подчиняет себе все сферы общественной жизни, подобно тому, как вертикально-интегрированные компании в целях снижения трансакционных издержек оппортунистического поведения поставщиков сырья и розничных сетей скупают или насильственно поглощают последние. 

В свою очередь народы обладающие высоким уровнем социального интеллекта, развитой этической системой и значительным запасом социального капитала, для которых характерны плюрализм мнений, уважение к государству, законам и частной собственности при авторитарном образе управления испытывают психологический дискомфорт, потенциальная (пусть даже и мнимая) угроза своеволия и безнаказанности властей заставляет нервничать частных инвесторов, что в итоге ограничивает экономическую и социальную активность населения. В то время как демократическое устройство, будучи единственно легитимной с этической точки зрения формой правления, высвобождает энергию населения, столь необходимую для процветания. 

Рассмотренный здесь социальный закон, согласно которому политический оптимум определяется социально-экономическим максимумом, не очевиден только в силу постоянный пертурбаций происходящих в социально-экономической системе того или иного общества. Здесь и изменения производительных сил вследствие научного прогресса, перемены основных направлений в движении потоков мирового капитала, последствия экономических кризисов, войн и миграций, смены идеологий и политического вмешательства извне. Все они вызывают известные отклонения от состояния равновесия социально-экономической системы, в котором наиболее отчетливо можно зафиксировать указанную закономерность. 

И если бы технологии и ресурсы всех обществ были постоянны, не происходило бы миграций, не появлялись новые идеологии и не было бы иностранного вмешательства стран во внутреннюю политику друг друга, тогда социально-экономические системы всех стран пришли бы к своему равновесному состоянию и их политические системы были бы прямым отражением их социально-экономического максимума. 

Совсем недавно эмир Дубая Мохаммед ибн Рашид аль-Мактум, в сущности, высказал (правда, несколько упрощенно) описанную здесь закономерность в следующих словах: “Экономика – лошадь, политика – телега. Они должны занимать надлежащие места – экономика должна идти впереди лошади, а не наоборот”.

ГЛАВА V

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА

Раздел I
Международное право

После всего спектра рассмотренных до настоящего времени теоретических вопросов, теперь мы может полноценно проанализировать международную политику, в которой источником политической активности, субъектами прав и обязанностей, выступают целые государства. В последние несколько столетий в мире постоянно расширяется международный обмен практически во всех сферах человеческой деятельности. Научный прогресс увеличивает производительные силы человечества и усиливает потребность в международном разделении труда и экономической кооперации. Развитие и совершенствование военной техники, в том числе создание оружия массового уничтожения, требуют интенсификации военных контактов и заключения множества соглашений в сфере безопасности.  Развитие транспорта в двадцатом столетии привело к взрывному росту числа людей перемещающихся из одной страны в другую (туризм и иммиграция). Угроза загрязнения планеты, в результате промышленной деятельности, и потенциальная угроза изменения климата вызвали интенсификацию контактов в сфере защиты окружающей среды. Развитие средств массовой информации – прежде всего, спутникового телевидения и Интернета,  привело к невиданной интенсификации информационного обмена. Для обозначения совокупности перечисленных явлений используется термин «глобализация». 

Естественно, что, как и в случае обмена товарами, услугами и информацией внутри отдельного государства, во всех перечисленных сферах международных отношений имеются те или иные виды социальных издержек, препятствующих обмену.  Например, внезапное и своевольное установление запретительных пошлин на ввоз товаров, национализация иностранных компаний, создание ядерного оружия и его контроль преступными по своей сути режимами, срывы договоренностей по контролю над вооружениями, угроза безопасности туристов, целенаправленная дискриминация населения чужой страны, не возврат выставочных экспонатов и множество других. Чтобы расширить сотрудничество к выгоде каждого отдельного государства необходимо снизить такого рода социальные издержки;  сделать это возможно только создавая глобальные социальные институты (международное право).  

Между тем, в сегодняшних политических реалиях, в первую очередь, окрепшим национальным самосознанием даже самых малочисленных и беднейших народностей, создание подобий прежних персидской, римской, британской или французской империй абсолютно невозможно. В свою очередь, регламентация взаимоотношений между государствами на основе международного права чрезвычайно затруднена, вызванной различиями в уровнях интеллекта населяющих планету наций, дифференциацией этических систем последних, которые по этой причине очень часто имеют весьма мало сходных (общих) элементов (норм и положений), в то время, как нам уже известно, государственные законы и, следовательно, и международное право не могут быть установлены, прочны и действенны, если они не легитимны с точки зрения моральных устоев подчиняющихся им народов.  Именно по этой причине мировое сообщество часто не может договориться по целому ряды жизненно важных вопросов: в частности, нации с низким уровнем социального интеллекта, в которых отсутствует обезличенное (рассеянное) доверие между не принадлежащими одной семье или клану людьми и где, соответственно, люди крайне мнительны и подозрительны по отношению друг к другу, регулярно препятствуют нациям с высоким уровнем доверия и социального капитала проводить более активную политику в отношении стран с репрессивными режимами, убивающими политических оппонентов и угрожающих безопасности соседей и мировой безопасности в целом. Сложности в установлении и последующем поддержании работоспособности норм международного права присутствуют и в вопросах торговли оружием, распространения технологий двойного назначения, при обсуждении проблемы глобального потепления и рядом других. Можно с уверенностью утверждать, что значительная дифференциация социальных интеллектов, этических систем и социального капитала отдельных наций препятствует установлению развернутого и всеохватывающего международного правового порядка.

Тем не менее, потребность в снижении социальных издержек заставляет государства создавать множество самых разных международных организаций, призванных, путем выработки норм международного права, регламентировать социальный обмен в области безопасности, торговли, культуры, контроля миграции: в их числе Организация Объединенных Наций, Всемирная торговая организация, Международный арбитраж.  

Другим способом регламентации международных отношений является создание региональных объединений: экономических союзов, военных блоков; к такого рода объединениям относятся Европейский Союз, Южно-американский общий рынок (Меркосур), экономические союзы и военные альянсы, возникшие на постсоветском пространстве. Входящие в такие союзы страны обыкновенно расположены в одном географическом районе и, в подавляющем большинстве случаев, имеют схожие этические системы, что позволяет им чаще и быстрее достигать конкретных договоренностей в самых разных сферах человеческой деятельности. 

Что касается двухсторонних международных соглашений, то в экономической сфере последние могут относительно легко заключаться между самыми разными странами – все зависит от величины ожидаемых выгод. В то же самое время тесное и долгосрочное военное сотрудничество между странами с очень различными уровнями социального интеллекта и моральными системами практически исключено – слишком высок будет уровень взаимного недоверия и подозрительности. Кроме этого, помимо степени дифференциации социального интеллекта на возможность тесного сотрудничества между государствами в сфере безопасности оказывает влияние и их общий (абсолютный) уровень. Так две страны с относительно высоким уровнем социального интеллекта могут иметь более доверительные, углубленные и всеохватывающие договорные отношения, нежели пара стран с гораздо более низким уровнем социального интеллекта при более полном совпадении уровней последнего. Ведь более высокий уровень общественного интеллекта позволяет создавать более абстрактные и развитые регуляторные системы, как внутри нации, так и на международной арене. 

Раздел II
Концепция «демократизации» и доктрина «прав человека»

В последние несколько десятилетий западные страны и, прежде всего, Соединенные Штаты и ряд западноевропейских государств в основу своей международной деятельности положили концепцию «демократизации» и доктрину «прав человека»; используя свою экономическую, военную и политическую мощь они пытаются всеми силами повсеместно (за редкими исключениями вроде монархий Персидского Залива) способствовать установлению во всех странах мира демократической формы правления и соблюдения важнейших прав человека (обеспечения свободы слова, собраний, справедливого правосудия и т.д.). Придумано множество способов реализации подобной политики – от предоставления политического убежища и финансировании оппозиции через сеть неправительственных организаций, вплоть до введения санкций и прямого военного вторжения в целях свержения автократического режима. И так как описанное поведение западных держав и противостояние ему со стороны целого ряда азиатских, африканских и латиноамериканских стран, в сущности, составляют квинтэссенцию современной мировой политики, то вполне естественно будет попытаться понять его скрытые причины.

Однажды американский политолог Майкл Дойл решил выяснить, насколько часто демократические страны воюют друг с другом. И, с удивлением, обнаружил: за последние сто лет либеральные демократии не воевали между собою ни разу. Впоследствии выявленная им закономерность легла в основу так называемой «теории демократического мира», которой ныне придерживается подавляющее большинство западных политиков. Вот, что, в частности, весьма откровенно недавно заявил американский президент Джордж Буш-младший: “Причиной, по которой я так сильно ратую за демократию, является то, что демократии не вступают в войну друг с другом. Я верю в то, что наш путь на Ближнем и Среднем Востоке – это распространение демократии”. И надо сказать, слова не расходятся с делом: только за последнее десятилетие при той или иной степени поддержки (от молчаливого одобрения действий оппозиции по свержению режима до прямой военной интервенции), были свергнуты многолетние диктаторы и автократы в Ираке, Египте, Тунисе, Йемене и Ливии, пошатнулись позиции авторитарных правителей Сирии и России. 

Помимо стремления к безопасности, политику Запада по демократизации остального мира нередко объясняют и другими мотивами. Совсем недавно франко-канадский философ и политолог Жан-Батист Вильмер написал книгу под названием “Война во имя человечности: убить или оставить умирать”, в которой он скрупулезно анализирует сегодняшнюю политику Запада по демократизации мира, ее правовые и моральные основания. В ней он утверждает, что политика по демократизации на Ближнем Востоке обусловлена эгоистичным интересами, в том числе, стремлением Запада к энергетической безопасности – желанием избежать риска энергетического шантажа в виде прекращения нефтяных поставок, а не желанием защитить недовольное и взбунтовавшееся население от расправы тирана. Углубляясь в историю, Вильмер доказывает на конкретных примерах, что гуманитарные основания вмешательства (защита населения) вовсе не изобретение последнего времени. Имеются свидетельства, что еще 4000 лет назад в Древнем Китае местные князья, стремясь к гегемонии, совершали, используя гуманитарную риторику, интервенции практически по нынешнему сценарию: критика творимых тираном бесчинств, возмущение, призывы угнетаемых придти им на помощь и вторжение войск.  

Когда часть угнетаемого тираном населения просит о помощи из заграницы, то всегда существует известный конфликт между патриотизмом, с одной стороны, и ненавистью к порочному строю, с другой; между любовью к родине и любовью к добру и справедливости. Этот конфликт (правда, несколько в ином свете) отмечался классической политической философией, например, Аристотелем. Вот что говорит об этом Лео Штраус: “В языке классической метафизике родина, или нация, есть материя. Тогда как строй форма. Классики придерживались того взгляда, что форма по достоинству выше материи. Можно назвать этот взгляд «идеализмом». Практическое значение этого идеализма заключено в том, что благо по своему достоинству выше собственного или что наилучший строй важнее, чем родина” (Л. Штраус. Что такое политическая философия. 1959). 

Но наиболее фундаментальное политическое основание будущих гуманитарных интервенций получило в политических теориях нового времени, которые определяли легитимность политического режима исходя из концепций «естественного права», «естественного  закона», «общественного договора» и доктрины «неотчуждаемых прав человека». Универсальность естественных прав во времени и пространстве напрямую ведет к радикальному универсализму легитимности соответствующих им политическому режиму и, соответственно, нелегитимности всех прочих (хотя некоторые, например, Бентам считали эти концепции и доктрины бессодержательными риторическими метафорами). 

На мой взгляд, все приведенные только что основания осуществления Западом гуманитарных интервенций и политики «демократизации» весьма поверхностны и неубедительны. «Теория демократического мира», согласно которой либеральные демократии не воюют межу собой – это, по сути лишь выявленная эмпирическая закономерность, не имеющая под собою должного теоретического обоснования. Действительно, в сущности, очень часто диктатура – это безопасность за чужой счет; в глобальном мире всякий тиран – незваный и опасный гость в вашем доме, но почему они появляются? Почему доктрина прав человека не действует в огромном множестве стран? 

Как я показал ранее, выбор нацией конкретного политического режима в долгосрочной перспективе определяется социально-экономическим максимумом и не зависит от воли отдельного лица или политической группировки. При этом, как правило, в странах с низким уровнем социального интеллекта населения этот максимум соответствует одной из форм автократии, а в странах с высоким уровнем социального интеллекта – демократическому правлению. При чем, что важно,  вместе с тем различные уровни социального интеллекта одновременно порождают столь же различные этические системы; а, как мы уже знаем, при высокой степени дифференциации этических систем народов социальные издержки их сотрудничества по широкому спектру вопросов будут велики, а взаимоотношения в различных сферах деятельности –  ненадежны и ограничены. Таким образом, в сущности, за политикой демократизации и защиты прав человека скрывается, часто неосознанное, стремление западных стран трансформировать этическую систему не-западных народов в целях обеспечения собственной военной и энергетической безопасности и  расширения связей с ними в экономической и других сферах. 

Однако, как нам известно, самая главная (постоянная) часть этических систем народов, от которой зависит воспроизводство культурных феноменов, в том числе, отношения к власти и т.д., чрезвычайно устойчива во времени благодаря механизму воспроизводства культуры.  Поэтому политика по демократизации очень часто терпит крах – после свержения, ухода или смерти диктатора следуют демократические выборы, приносящие политический хаос и нищету, после чего вновь появляется очередной посланный свыше и захватывающий власть «спаситель народа». 

То, что истинной причиной политики демократизации является стремление модифицировать общественные институты для снижения социальных издержек, подтверждается историческими фактами, свидетельствующими, что и  на западные народы оказывается аналогичное воздействие. Известно, что персы регулярно укрывали у себя изгнанных из Эллады тиранов и пытались вновь усадить их на престол против воли эллинов. Персидские цари за оказанные им услуги назначали служивших у них эллинов тиранами на завоеванных и подконтрольных им греческих землях. В свою очередь,  взятия Афин персидский царь восстановил там тиранию писсистратидов (см. Геродот. История. Книга VIII). По сути, тем же самым занимались и русские цари на протяжении большей части девятнадцатого века, препятствуя распространению в Европе парламентаризма, всячески поддерживая самодержавие и наиболее реакционные политические круги, утверждая, что демократия чрезвычайно вредная и опасная форма правления. 

При таком понимании причин происхождения политики по демократизации и распространению прав человека все становится на свои места, расставляя разнородные (особые) элементы международной политической деятельности по отдельным полкам на стеллаже, где размещается вся совокупность последних. Одни элементы (усилия) направлены на установление и трансформацию норм международного права, в то время как другие – на модификацию других регуляторных систем – морали и законодательства прочих стран.

Раздел III
Влияние мировой политики на социально-экономические максимумы

Как было установлено в четвертой главе при отсутствии внешнего политического влияния на какое-либо государство при прежнем уровне ресурсов, научных знаний и ценностей населения всякие пертурбации, сопровождающие поиск политического оптимума и социально-политического максимума рано или поздно прекратятся – социальная система придет в состояние равновесия. Однако, очевидно, что внешнеполитическое влияние иностранных держав, к примеру, посредством политики по демократизации и соблюдения прав человека, по крайней мере, в целом ряде стран третьего мира (На Ближнем Востоке, в Азии и Африке), будет воздействовать на их политическое устройство и нравственные системы, препятствуя им достигнуть максимума своего социально-экономического развития (который там, как правило, соответствует одной из форм автократии). Западные державы, часто говоря языком санкций, вынуждают власти таких стран устанавливать демократическое и либеральное законодательство, прекратить оказывать давление на прессу и оппозицию, отменить смертную казнь, улучшить условия содержания заключенных, пропагандировать среди населения эгалитаризм, справедливость и толерантность. Хотя в некоторых случаях лидеры отсталой страны сами, убежденные успехами развиты государств запада, добровольно проводят в жизнь многое из перечисленного, как это было, скажем, в России после краха коммунистической автаркии. 

К требованиям по демократизации очень часто добавляются и рекомендации экономического характера, выдвигаемые, контролируемыми США и Европейским Союзом, Мировым банком и Международным валютным фондом, когда странам третьего мира требуется финансовая помощь в виде государственных займов, а экономическая ситуация в стране не позволяет занять деньги по приемлемой ставке на открытом рынке. Обыкновенно, получение кредита обуславливается выполнением стандартного неоклассического пакета мер: снижения инфляции, сокращения бюджетного дефицита, приватизации государственных предприятий, отказа от регулирования рыночных цен и курса национальной валюты, снижения пошлин и открытия национального рынка. 

Результатом внешнего вмешательства в политику, экономику и этику, как правило, оказываются: политический хаос и безвластие, развал приватизированных предприятий и рост безработицы, рост преступности и насилия, вызванного религиозными или этническими конфликтами, а в отдельных случаях гражданская война, голод и эпидемии. Все перечисленное в особенности касается исламского мира и восточной части посткоммунистического пространства. 

Вот что говорят некоторые уважаемые на Западе представители исламского мира: “Запад подрывает наш потенциал к развитию и вторгается в нашу жизнь, ввозя продукты своего промышленного производства, фильмы. Он та сила, которая ломает нас, наши рынки, контролирует наши природные ресурсы, наши инициативы и наши потенциальные возможности”. “Основной итог, - как сформулировал шейх Гануши, - состоит в том, что наше общество базируется на ценностях отличных от тех, которые лежат в основе Запада. Египетский правительственный чиновник: американцы заявились сюда и хотят, чтобы мы стали как они. А сами ничего не понимают в нашей культуре” (цит. по С. Хантингтон. Столкновение цивилизаций. 1996). Мусульмане рассматривают западную культуру как материалистическую, порочную, упадническую и аморальную, преисполненную греховных соблазнов. Говорят, что на Западе не следуют никакой религии даже ложной – «Безбожный Запад». Индивидуализм – «источник все бедствий» (см. Фатима Мернисси. Ислам и демократия). 

Одной из ответных реакций исламского общества на западное влияние во второй половине двадцатого столетия стало, так называемое, «исламское возрождение». О его причинах историк цивилизаций Уильям Макнил пишет: “Чаще всего повторное утверждение ислама, в какой бы конкретной сектантской форме оно не проявлялось, означает отрицание европейского и американского влияния на местное общество, политику и мораль”. 

Все сказанное об исламских странах абсолютно точно отображает ситуацию в сегодняшней посткоммунистической и авторитарной России, которая в почти десятилетие слепо следовала рекомендациям валютного фонда, американкой администрации и казначейства, результатом чего стала социально-экономическая деградации всех сфер жизни – от здравоохранения до обороны. Либеральная демократия для русских оказалась сродни действию «огненной воды» на поведение и образ жизни индейцев или эскимосов. Сегодня высшие духовные лица в России открыто обвиняют Запад в безбожии, грехопадении и связях с сатаной, а ее политические лидеры, испытывая ненависть к свободе и прочим западным ценностям, прославляя патернализм,  пытаются всячески оскорбить и унизить Соединенные Штаты. 

И в этом нет ничего удивительного; как уже отмечалось, нации с относительно низким уровнем социального интеллекта, примитивной системой морали и с малым радиусом доверия не могут благополучно развиваться в условиях демократии и свободного рынка. Демократия у них приводит не к правовому государству, а бесконечной борьбе кланов и группировок за собственность, за возможность обогатится за счет казны – действие абсолютно легитимное с точки зрения морали и культуры населения – повсеместной лжи и клевете в средствах массовой информации, повсеместной продажи должностей и коррупции в судах и т.д. В свою очередь, следование неоклассическим экономическим рецептам приводит к деградации и закрытию крупнейших предприятий, из которых новые собственники стараются выжать максимум прибыли, не инвестируя ни цента, и уничтожению целых отраслей. Ибо в глазах большинства населения крупная частная собственность не может быть обретена вполне законным и честным путем, а потому изначально нелегитимна и, соответственно, в любой момент может быть принудительно национализирована или отобрана, после прихода к власти очередной политической группировки. 

Многие политологи признают, что демократия иногда может иметь негативные последствия. Так Лари Даймон отмечает, что демократия может позволять извлекать выгоду одним за счет других и, тем самым, вызывать социальные конфликты и общественное напряжение, а так же подорвать авторитет и стабильность власти (см. Л. Даймонд. Три парадокса демократии. 1990). Однако, все сказанное гораздо более справедливо в отношении беднейших государств, стран с низким уровнем социального интеллекта и общественного капитала. Чтобы понять, почему это так, следует ненадолго погрузиться в историю. 

В средневековье, в эпоху Возрождения и век Просвещения вплоть до американской войны за независимость (1775-1783) и французской революции (1789-1794), практически во всем мире – и в Азии, и в Европе – легитимной формой гражданского правления была монархия, а поддержание общественного порядка, основывалось на страхе перед монархом и гневом бога. Впоследствии, особенно, это касается 19-го столетия, ускорился рост общественных производительных сил, основывающийся на экспоненциальном росте научного знания. Вызванные ими изменения условий жизни (урбанизация и т.д.), появления новых потребностей и ценностей и подрыв веры в Бога, по причине научного прогресса, привели к кардинальной перестройки переменной части этический системы западных народов:  страх перед богом сменился страхом перед, возникшим благодаря росту городского населения и развитию средств информации, общественным мнением. Еще Джефферсон, Франклин и Линкольн считали, что свобода требует веры в Бога, то есть общественный договор не был рационально самоподдерживающимся, а требовал божественную награду и наказание. Сегодня же верховный суд США решил, что в школах нельзя употреблять термин «вера в бога», так как это может оскорбить атеистов (см. Ф. Фукуяма. Конец истории и последний человек. 1992). Общественный и научный прогресс во второй половине 19-го века гораздо сильнее ударил по авторитету церкви, нежели критика Коперника, Бруно и Галилея признанной в средневековье католицизмом геоцентрической системы мира Аристотеля-Птолемея, приведшая на костер двух последних. Это осознавал и наблюдал создатель теории «естественного отбора» знаменитый Чарльз Дарвин; он прекрасно понимал: что концепция естественного отбора подрывала идею Бога, который, как утверждалось церковью, своей мудростью создал порядок в природе; что утрата веры в Бога приводит к тому, что человек стремится к поступкам вызывающим общественное одобрение; отмечает происходившую на протяжении второй половины его жизни замену веры в Бога рационализмом (см. Ч. Дарвин. Воспоминания о развитии моего ума и характера).  

Меду тем, во многих частях мира в 20-ом столетии пропаганда западной демократии, увлечение социальной инженерией и новыми идеологиями делегитимизировали классическую форму автократии – монархизм. Однако установить устойчивую демократию, даже при помощи Запада, местным элитам и населению не удалось. В итоге сегодня там очень часто в результате народного недовольства власть захватывает какой-нибудь харизматичный лидер или полковник, который в отсутствии пожизненного, свойственного только монархии, права на власть всячески подавляет своих политических оппонентов, прессу и население. Делая это до тех пор, пока не умирает естественной смертью или не будет низложен в результате массовых беспорядков, после которых, через некоторое время, ему на смену придет сходного типа правитель.

В странах с низким уровне социального интеллекта и, как следствие, недостатком социального капитала, общественное мнение, без которого невозможна устойчивая демократия, слабо и неспособно подменить собою страх перед Богом и деспотом. Их утрата, по западным рекомендациям, каждый раз приводит к смутам и периодам нестабильности, а бесчисленные бессмысленные и самонадеянные попытки изменить постоянную (культурную) часть нравственной системы – к социальной аномии (полному распаду общественных связей). 

Недавно американские социологи проводили одно интересное исследование, в ходе которого выяснили, что атеисты и их дети не менее нравственны и добропорядочны, чем их верующие сограждане. Но на Востоке, в виду низкого уровня доверия и клановости, нравственное отношение к посторонним людям – нонсенс, а действенная защита человека и его имущества от людей их других кланов там – угроза мести, страх перед деспотом и Аллахом. Западная культура индивидуализма и атеизма, попадающая на Восток  посредством фильмов, Интернета и телевидения, разлагает местное общество, и тут уместно будет привести слова Тацита, сказанные им о политике Римской Империи в отношении местного (кельтского) населения Британских островов в I веке: “И то, что было ступенью к порабощению, именовалось ими, неискушенными и простодушными, образованностью и просвещенностью” (Агрикола. 22). Вообще, концепция по демократизации и доктрина прав человека, за всем их гуманизмом – на редкость универсальное и эффективное внешнеполитическое средство: если на территории геополитического противника удается установить устойчивый демократический режим, то уменьшаются социальные издержки взаимоотношений между странами; если этого не получается достигнуть, тогда соперник окажется истощен, ослаблен и не способен противостоять Западу. 

ГЛАВА VI

“КОНЕЦ ИСТОРИИ” ФРЕНСИСА ФУКУЯМЫ И “СТОЛКНОВЕНЕИ ЦИВИЛИЗАЦИЙ” СЭМЮЭЛЯ ХАНТИНГТОНА

Со времени окончания «холодной войны» между двумя крупнейшими геополитическими державами второй половины 20-го столетия, Советским Союзом и Соединенными Штатами, в самом конце 80-х годов, в основе которой лежало противостояние идеологий (проповедуемого первыми автократического типа социализма и придерживающихся вторыми либеральной демократии), были предложены две завоевавшие немалую популярность теоретические модели. Обе они были призваны предсказать будущие социальные изменения в разных странах и регионах мира, а также основные тенденции мировой политики будущего. Первая из них – модель «конца истории», основывающаяся на концепции «последнего человека», по сути, предусматривала расширение зоны устойчивой либеральной демократии; вторая – модель «столкновения цивилизаций», базирующаяся на старой концепции «мира цивилизаций», представляла мир в виде обособленных культурных зон с многочисленными, продолжительными и ожесточенными конфликтами на их периферии. Ниже последовательно подробным образом изложены обе теории и представлены разнообразные возражения  в отношении прогностической силы последних.

Раздел I 
Конец истории и последний человек

Первоначально теория конца истории была изложена Фукуямой в вызвавшей широкий мировой резонанс небольшой статье, напечатанной в одном из американских журналов в 1989 году. В ней он отмечает, что в двадцатом веке мир был охвачен идеологическим противостоянием: либеральная демократия сначала боролась с абсолютизмом, затем с коммунизмом и фашизмом (как, впрочем, и они между собой и с первым). Однако конец века, по его мнению, характеризовался неоспоримой победой экономического и политического либерализма: “То, чему мы, вероятно, свидетели, - не просто конец холодной войны или очередного периода послевоенной истории, но конец истории как таковой, завершения идеологической эволюции человечества и универсализации западной либеральной демократии как окончательной формы правления. Это не означает, что в дальнейшем никаких событий происходить не будет – ведь либерализм победил пока только в сфере идей, сознания; в реальном, материальном мире до победы еще далеко. Однако имеются серьезные основания считать, что именно этот, идеальный мир и определит в конечном счете мир материальный” (Ф. Фукуяма. Конец истории? 1989). 

Чтобы понять, почему это произошло, Фукуяма переходит к рассмотрению природы происходящих в истории изменений. Для него, как и для Гегеля, движущие силы истории существуют, прежде всего, в сфере человеческого сознания; поведение человека в материальном мире (и, соответственно, вся человеческая история) всякий раз определяется состоянием его сознания, которое, как правило, принимает форму религии, культурных традиций и моральных обычаев. Следовательно, он нещадно критикует, во-первых, Маркса, перевернувшего отношение между реальным и идеальным и поместившего религию, искусство и мораль в подчиненное (детерминированное) положение от материального способа производства, используя при этом Макса Вебера, доказывающего на примере развития капитализма, что производство – не «базис», а «надстройка», имеющая корни в религии и культуре. И, во-вторых, школу материалистического детерминизма «Уолл-стрит Джорнэл», упускающей из виду культурные факторы и всецело объясняющей благосостояние наций наличием свободной рыночной системы и политической стабильности, а так же утверждающей, что либеральная экономика неизбежно порождает либеральную (демократическую) политику. 

Впрочем, Фукуяма в определенной степени признает значение материальных факторов: в частности, он утверждает, что “материальное изобилие в развитых либеральных экономиках и на их основе – бесконечно разнообразная культура потребления, видимо, питают и поддерживают либерализм в политической сфере” (Раздел II). Иными словами, хоть экономическое развитие и не определяет сферы идеологии и политики, как это предполагала «теория модернизации», но способствует устойчивости установленной благодаря эволюции сознания либеральной демократии в той или иной стране, не позволяя той сорваться обратно в пропасть абсолютизма, коммунизма или фашизма. 

В свою очередь, основа, существующих в сознании, движущих сил истории – общественные противоречия. Диалектическая природа общественно-исторического  процесса заключается в том, что человечество всякий раз, разрешая существующие социальные противоречия, свойственные конкретной форме государственного устройства и общественного бытия, последовательно переходит к другим более современным формам, которые, правда, имеют собственные противоречия, требующие своего разрешения. Так в условиях рабовладельческого общества существовало противоречие между господином и рабом, в условиях феодализма отсутствовало равенство прав, период промышленного капитализма ознаменовался противостоянием труда и капитала, которое, правда, было отвергнуто историей. Однако в определенный момент времени история достигает своей кульминации, - когда побеждает окончательная, разумная форма общества и государства, которыми являются либеральная демократия и общечеловеческое государство, в котором разрешены все противоречия и утолены все потребности (см. Раздел I). 

В подтверждение этого утверждения Фукуяма самым тщательным образом ищет какую бы то ни было реальную универсальную идеологическую альтернативу либеральной демократии – и не находит таковой.  По его мнению, “как жизнеспособная идеология фашизм был сокрушен Второй мировой войной”; он обещая бесконечные конфликты и в конечном счете военное поражение лишился всякой привлекательности на уровне сознания. Что касается другого, более серьезного, идеологического вызова – коммунизма, то Фукуяма заявляет, что “классовый вопрос успешно решен Западом”: это не означает, что, скажем, в Соединенных Штатах нет богатых и бедных, однако, корни имущественного неравенства не в правовой и социальной структуре современного общества, а скорее в дифференциации культурных и социальных характеристик составляющих его групп (см. Раздел III). Это, а так же неэффективность социалистических экономик по всему миру снижают привлекательность коммунизма.  

Правда, помимо фашизма и коммунизма, у либеральной демократии , по мнению Фукуямы, имеются еще два менее опасных соперника – религия и национализм. Однако альтернатива в виде теократического государства сегодня существует только в исламском мире и малопривлекательная для немусульман, поэтому трудно представить, чтобы она получила какое-либо широкое распространение. В свою очередь, национализм порождается этническими конфликтами, которые вполне можно разрешить в рамках либеральной демократии; кроме этого, национализм, сам по себе, обыкновенно сводится к стремлению обрести независимость от какой-либо группы или народности, он не имеет собственной социально-экономической доктрины, вследствие чего совместим с перечисленными выше идеологиями. 

В завершении статьи Фукуяма опровергает мнение, что идеология – лишь прикрытие для великодержавных интересов, которые и являются часто истинным источником конфликтов между нациями; что конфликты органически присущи международной системе, поэтому чтобы оценить их перспективы нужно смотреть на форму системы (является они биполярной или многополярной), а не на идеологическую сущность режимов. Он убежден, что после окончательного краха коммунизма в Советском Союзе и Китае мир не вернется к империалистической политике девятнадцатого столетия – Германия и Франция не возобновят прежнее противостояние, а на границе между Соединенными Штатами и Канадой не будут воздвигнуты укрепления, ибо имперская политика и территориальные захваты, по крайней мере в западном мире, более нелегитимны (см. Раздел IV). 

Спустя несколько лет Френсис Фукуяма развил и уточнил первоначально представленную в статье идею конца истории в своей книге “Конец истории и последний человек”, впервые опубликованной в 1992 году. В самом начале книги Фукуяма обозначает ее цель и окончательный итог следующим образом: “Хотя данная книга наполнена последними мировыми событиями, тема ее возвращает нас к очень старому вопросу: действительно ли в конце двадцатого столетия имеет смысл опять говорить о логически последовательной Истории человечества, которая в конечном счете приведет большую часть человечества к либеральной демократии? Ответ, к которому я пришел, утвердительный по двум различным причинам. Одна из них относится к экономике, другая – к тому, что называется «борьбой за признание»” (Ф. Фукуяма. Конец истории и последний человек. Вместо предисловия. 1992).  

Для Фукуямы принципиально важно не просто открытие исторического закона, по которому эволюционирует идеологическое сознание и форма общественно-политического устройства запанного мира, но именно создание универсальной истории человечества, охватывающей все народы и континенты; задачу которую ранее пытались решить Гегель и Маркс. По его мнению, универсализм, направление и последовательность истории придает наука. Знание по своей природе кумулятивно, вследствие чего оно создает определенную последовательность исторических трансформаций. Во-первых, научные открытия позволяют, осуществившему их народу, создавать более современные виды вооружений и диктовать свои условия другим, те же в ответ так же вынуждены заниматься наукой и развитием промышленности (так называемая, «оборонная модернизация»); кроме этого, для безопасности необходимы: сильная центральная власть, которая разрывает прежние социальные связи – религиозные и семейные, а так же создание массовой армии, которое способствует расширению прав среди населения. Во-вторых, наука способствует экономическому развитию, разделению труда и, порождающую экономическую мобильность, урбанизацию, в результате чего появляются новые формы бюрократии и новые социальные организации – министерства, частные корпорации, профсоюзы (Часть вторая. 6). Что важно: последовательное развитие истории невозможно обратить вспять (как того когда-то при жизни желал Руссо, а сегодня наиболее радикально настроенные пацифисты и экологи). Так как, с одной стороны, развитие науки определяется неустранимым желанием людей потреблять экономические блага и жить в безопасности, а с другой – невозможно запретить или утратить открытый Бэконом и Декартом научный метод, который даже при потере значительного массива знаний позволит восстановить последний (Часть вторая. 6) . 

Таким образом, научные открытия, передовые технологии и рациональная организация труда гомогенизируют мир (Часть вторая. 10). И если вдруг остановится процесс экономической гомогенизации, разрушающий старые социальные связи и культуру, то окажется под угрозой и гомогенизация мира (Часть четвертая. 22)

Однако развития науки и технологии, придающих истории универсальность и направленность, недостаточно: ведь технологически развитое капиталистическое общество может быть и недемократичным, например, Япония времен Мэйдзи, имперская Германия или сегодняшние Сингапур и Таиланд. Экономическая трактовка неполна и неудовлетворительна; она не способна объяснить, почему люди становятся приверженцами демократии. По этой причине Фукуяма переключает свое внимание на человека, пытаясь отыскать причины исторических изменений (эволюции идеологий и общественно-исторических форм правления) в его природе. Он погружается в политическую философию прошлого и анализирует прежние концепции человека и их связь с теориями правления. 

У Гоббса человек прежде всего стремится к удовлетворению своих потребностей в пище и крове, а так же самосохранении, а иногда гордости и тщеславия, которыми он готов пожертвовать ради первых. Сходного мнения придерживался и Локк, который, правда, к первичным потребностям – потребности в еде, крыше над головой и безопасности – добавлял и страсть к накопительству разнообразных экономических благ. Фукуяма отказывается от такого взгляда на человеческую природу, солидаризуясь с Платоном и Гегелем. Первый из них в своей “Республике” отмечал, что у человеческой души есть три части: желающая, разумная и третья, которую он назвал «тимосом» (духовностью); последняя заключается в оценке предметов, принципов, людей, а так же склонности к самооценке и признанию таковой окружающими (если с ними обращаются так, как будто они имеют меньшую ценность, то это пробуждает гнев). 

Эту черту человеческой природы (жажду признания) отмечал и Гегель; по его мнению, именно она с самого начала истории вела человека в кровавые смертельные битвы за престиж. Но самое главное: в отличие от Гоббса и Локка, Платон и Гегель, а вместе с ними и Фукуяма утверждают, что гордость, тщеславие, «тимос» или «жажда признания» настолько важны, что не могут быть подчинены прочим казалось бы более насущным человеческим желаниям. 

Далее Фукуяма излагает социально-историческую теорию Гегеля, согласно которой «борьба за признание» между людьми лежит в основе исторического процесса, то есть последовательной эволюции идеологий и форм правления, призванных разрешить проблему признания одних за счет других и придти, в конечном счете, к всеобщему равному признанию. После первой смертельной схватки между людьми только за престиж мир поделился на господ и рабов; со временем первые стали ленивыми, а последние через труд, компенсируя свое рабское состояние, получили власть над природой и создали христианство, предоставляющее всем после смерти свободу и равенство перед Богом; впоследствии французская революция перенесла идеи равенства и свободы в земную жизнь (Часть третья. 18). 

Таким образом, только демократия, в основе которой лежит равенство прав и взаимное уважение, позволяет разрешить все противоречия посредством всеобщего признания. Между тем, «жажда признания» при либеральной демократии естественным образом перенаправляется из преимущественно политической сферы в целый ряд других, способствуя научным открытиям, успехам в бизнесе, музыке и литературе, в деле защиты страны. Каждый из живущих в таком сообществе индивидов и есть «последний человек». 

Теперь необходимо сказать несколько слов о том, как Фукуяма понимает феномен культуры и оценивает влияние культурных факторов на исторический процесс (в особенности на принятие различными народами либеральной демократии). По его мнению, культуры в некотором смысле возникают из способности оценивать: сказать, например, что уважающих старших человек – человек достойный или что человек, поедающий нечистых животных вроде свиней, достойным не является. 

Таким образом, «тимос» или «жажда признания», есть фундамент для того, что социологи называют «ценностями». Как мы видели, это борьба за признание породила отношения господства и рабства во всех их многообразных проявлениях и моральные кодексы, произошедшие из них, - почитание подданного к монарху, крестьянина к помещику, надменное чувство превосходства у аристократа и так далее (Часть четвертая. 20). С точки зрения Фукуямы религия, мораль, национализм, в общем, вся духовная сфера общественной жизни, есть порождение (продукты) тимотической части души, результат борьбы за признание.  

Вообще, он отмечает, что уникальность отдельных культур вполне может затруднить демократизацию отдельных стран: “Успех и стабильность либеральной демократии никогда не определяется простым механическим приложением универсальных принципов и законов”. “Культура – в виде сопротивления преобразованию определенных традиционных ценностей в ценности демократические (имеются в виду рациональность, секулярность, мобильность, толерантность и способность сопереживать) – может, таким образом, представлять собой препятствие на пути демократизации” (Часть четвертая. 20). Однако сразу говорит, что огромная ошибка Макса Вебера и некоторых других состояла в том, что они считали, якобы демократия может возникнуть и прижиться “лишь в специфической культурной и социальной питательной среде маленького уголка западной цивилизации”; по его мнению, последняя возникла как наиболее рациональная из возможных политических систем, которая основана на универсальных аспектах человеческой личности, а поэтому подходит для самых разных культур. 

Хотя  неразвитость гражданского общества и сознания, национализм, религия и социальное неравенство немалые преграды на пути демократизации, но при умелом и мудром государственном руководстве, постепенном осуществлении политики по либерализации и демократизации общественной жизни традиционное общество, где преобладают авторитарные и семейные ценности, коллективизм и т.п., в конечном счете, будет трансформироваться в современное, усвоившее новую совокупность демократических ценностей, которые станут столь привычными, что это приведет к иррациональному их почитанию. (По его утверждению именно по этой причине Ницше назвал государство “самым холодным из всех холодных чудовищ”, уничтожающим народы и их культуры, навязывая им “сотни желаний”).  

Фукуяма оканчивает свою книгу, описывая процесс мировой демократизации и либерализации и квинтэссенцию собственной теории, следующей метафорой. Отдельные государства представляются ему в виде движущихся к одному городу (то есть либеральной демократии) множества разноцветных, изготовленных из различных материалов (особых культур) фургонов.  На своем нелегком пути часть фургонов будет двигаться быстро, другие встанут на отдых, третьи временно застрянут, на другие нападут индейцы и их погонщики, оглушенные битвой, на какое-то время потеряют чувство направления, и будут гнать свои фургоны не туда. “Но подавляющее большинство фургонов, достаточное для того, чтобы любой разумный человек, поглядев на ситуацию, согласился, что было только одно путешествие и только одно место назначения, медленно будет продвигаться к городу и в конце концов туда приедет” (Часть пятая. 31).  

Теперь я коротко остановлюсь на общественном восприятии модели «конца истории» и некоторой трансформации взглядов Фукуямы в последующие годы, а так же представлю свои возражения на его теорию.

В целом, научное сообщество восприняло модель «конца истории», как менее догматичный вариант «теории модернизации», предложенной Уолтом Ростоу и Шмулем Эйзенштадтом вскоре после окончания Второй мировой войны и распада колониальной системы западных держав, приведших практически к одномоментному появлению в Азии и Африке нескольких десятков новых независимых государств. Ростоу стал автором концепции «стадий роста» (которую он назвал «некоммунистическим манифестом», как бы противопоставляя его коммунистическому манифесту Карла Маркса середины 19-го столетия); согласно последней поступательный рост производства неизбежно, последовательно и необратимо вел по пути от традиционного общества к современному: предполагалось, что конкретный уровень экономического развития всегда сопряжен с определенным социально-политическим устройством. Однако в последующие десятилетия практика развития этих государств продемонстрировала нереалистичность подобных предпосылок – экономическое развитие, урбанизация и доступность образования, разрушая старую социальную структуру, не могли ничего поделать с культурой, приводившей к политическим беспорядкам и слабости власти, либо новым формам автократии, что в свою очередь затрудняло дальнейшее экономическое развитие. 

В конце 80-х годов после краха советской империи в мире появилось еще несколько десятков обредших независимость государств, как правило, с отсталой экономикой. Естественно, с учетом горького опыта «теории модернизации» ее новый вариант должен был быть более мягким; его и предложил Френсис Фукуяма. Он просто соединил существование основополагающей научно-экономической логики социального развития с существованием множества путей перехода к либерально демократии, определяемых уникальностью каждого случая (истории страны, деятельности политических лидеров и т.д.), которые предоставлял гегелевский «историзм» с его субъективизмом. Таким образом, ради большей реалистичности теории Фукуяме пришлось пожертвовать ее простотой и единством: в ней материализм в форме экономического детерминизма причудливым образом соединился с субъективизмом, что сделало все концепцию весьма эклектичной. 

Однако и этот «мягкий» вариант вскоре подвергся нападкам, как несколько десятилетий ранее сама «теория модернизации»; в частности, Фукуяме указывали на драматическую историю многих восточноевропейских стран после «холодной войны». Но он заявлял, что ничего из произошедшего там не противоречит базисной идеи конца истории: тамошние события опровергли бы его гипотезу лишь в том случае, если бы там была создана новая идеология и политическая система, альтернативная либерально демократии (см. World Link; 1996).

Тем не менее, Фукуяма все-таки признает существование одного серьезного идеологического соперника: “Я полагаю, что самый серьезный соперник появляется в настоящее время в Азии”; “патерналистский азиатский авторитаризм в какой-то своей форме остается единственным новым серьезным соперником либеральной демократии” (Ф. Фукуяма. Главенство культуры. 1995). Хотя тут же оговаривается, что, по всей видимости, “азиатский авторитаризм – это такое же региональное явление, как фашизм или ислам”. 

Здесь, безусловно, необходимо сделать несколько замечаний. Во-первых, Фукуяма странным образом связывает азиатский авторитарный патернализм с Юго-Восточной Азией и распространенным там конфуцианством, трактующим нацию как одну большую семью. Между тем, очевидно, что и на Ближнем Востоке, и в Северной и Средней Азии, где преимущественно исповедуют ислам, преобладают разного рода автократии. Во-вторых, считать современный азиатский авторитаризм «новым соперником» - это просто не знать историю: в первой главе я приводил свидетельства Геродота в отношении Персии (V век до н.э.) и Тацита в отношении Парфии (I век н.э.), а так же описание политического устройства Оттоманской и Российской империй. Собственно, почти вся политическая история Азии (исключая Японию и, возможно, современную Южную Корею) последних двух с половиной тысяч лет, от Кира до Сталина, это различные формы автократии. До 20-го столетия это преимущественно были абсолютные монархии, затем прогресс науки и вера в социальную инженерию  основательно разбавили их коммунистическим тоталитаризмом, сегодня же мы, вообще, наблюдаем там разом весь автократический спектр – от традиционных монархий персидского залива, посттоталитаризма коммунистического Китая, до диктаторов и харизматичных полковников.  В-третьих, авторитарный патернализм – не региональное явление; он постоянно возникает вновь и вновь в Южной Америке (сегодня это, прежде всего, Куба, Венесуэла и Боливия) и в различных частях Африки. Совершенно ясно, что патернализм и различные формы автократии не связаны напрямую с конфуцианство и вообще религией, что их источник в чем-то другом, более универсальном. 

В конце концов, Фукуяма, видя что «фургоны» не желают ехать в сторону «города», косвенно обвинил в этом руководство Соединенных Штатов, которое посредством гуманитарных интервенций и неумелых последующих действий дискредитировало идею либеральной демократии. “Дело в том, что я не мог предположить сложившейся к окончанию «холодной войны» ситуации, когда отсутствие рассудка в действиях американцев способствовало бы утверждению антиамериканизма в качестве принципиально отрицательного направления глобальной политики” (Ф. Фукуяма. Столкновение культур и американская гегемония. 2007). “17 лет назад по окончании «холодной войны», Америка стала единственной сверхдержавой, а демократические идеалы и рыночная экономика выглядели достаточной альтернативой всему тому, что было ранее. То, что мы имеем сегодня, - это ситуация, когда религия и до некоторой степени национализм вновь стали играть существенную роль; действия Америки широко осуждаются по всему миру, а сторонники западной модели демократического развития, особенно на Ближнем Востоке, вынуждены отмежевываться от Соединенных Штатов, как только появляется повод” (там же).  Между тем, на мой взгляд, более деятельную американскую политику по демократизации мира последнего десятилетия скорее можно рассматривать как реакцию на многочисленные сложности демократизации в не-западном мире. 

Но как бы Фукуяма не старался всеми силами защитить свою изначальную концепцию «конца истории», тем не менее, несомненна эволюция акцентов внутри теории; очевидно, что первоначально он недооценил силу и влияние культурных факторов на политическое устройство.  Если в первоначальной статье “Конец истории?” он почти ничего не говорит о культуре, то в своей книге “Конец истории и последний человек” посвящает ей отдельный раздел, а в статье “Главенство культуры” она, вообще, фактически выходит на первый план, оттесняя идеологию на второй; соответственно есть большие сомнения, что «достаточное» количество «фургонов», как бы ни было расплывчато подобное определение, когда-либо въедет в «город». 

Все проблемы Фукуямы оттого, что, отказавшись от одностороннего экономического детерминизма свойственного «теории модернизации», он, во-первых; добавил к ней «жажду признания», которая якобы является причиной идеологической эволюции человечества, чему нет никаких подтверждений (рабство, войны аристократов, коммунизм и фашизм гораздо проще объяснить экономическими мотивами). А, во-вторых, предположил, что государственная власть (посредством формы правления и качества управления) может играть важную роль в формировании культур народов, в том числе их моральных систем (например, демократия прививает населению присущие ей ценности и способна укрощать «тимос»). 

То, что Гоббс и Локк устранили «тимос» из политического анализа было, на самом деле, не менее важно, чем изобретение «экономического человека» Смитом и Риккардо. Они четко понимали, что основная цель государства – обеспечение и повышение качества совместного существования эгоистично настроенных индивидов, посредством учреждения законов и утверждения власти, позволяющих им удовлетворить свои потребности в безопасности, пище, крове и накапливать капитал.  Из чего логично вытекает, как я это показал, что форма правления (автократия или демократия) определяется социально-экономическим максимумом, Со своей стороны, Фукуяма утверждает, что: “Не существует экономических причин для демократии: демократическая политика в лучшем случае – обуза для эффективной экономики” (Часть третья. 19); что демократию никогда не выбирали по экономическим причинам – индустриализация в Америке, в Англии и Франции могла произойти при авторитарном правлении и цитирует Ли Кван Ю, который говорил, что “демократия – это путы на ногах экономического роста”. (По его мнению, Шумпетер в его книге “Капитализм, социализм и демократия” доказал, что рыночно ориентированные авторитарные государства самые экономически эффективные)

В действительности же истина такова. Если в Азии социально-экономический максимум, который, как нам уже известно, детерминирует политический режим (оптимум) в силу культуры, а точнее более примитивных этических систем (и как следствие этого более низкого уровня общественного капитала), достигается при реализации достаточно авторитарных моделей власти, то в Европе и остальном западном мире при демократической форме правления. Несомненно, что, заменив сегодня в Соединенных Штатах либеральную демократию на любую из форм азиатской автократии, мы спровоцируем ухудшение качества жизни и снижение уровня валового продукта страны. Желание Фукуямы смягчить «теорию модернизации» и его увлечение «тимосом» или «жаждой признания» мешают ему осознать довольно очевидный для обывателя факт, что условия жизни для него важнее много другого, даже культуры в которой он вырос (по крайней мере, миграция на Запад красноречиво свидетельствует об этом). 

Помимо этого он совершенно не понимает, что более миролюбивое сознание жителей западного мира – прямое следствие более уровня благосостояния и качества жизни. Очевидно, что большая продолжительность жизни, развитие здравоохранения и материальное благосостояние отбивают охоту рисковать жизнью и имуществом (есть что терять, «кроме цепей»), а не результат даруемого либеральной демократией равного признания. Поэтому фантазии Ницше и Фукуямы, что в нынешних жителях западного мира вдруг проснется «человек прошлого», так и останутся только ими. 

Раздел II
Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка

После публикации Фукуямой его статьи, а затем и книги у него, естественно, появились оппоненты, самым главным из которых стал американский политолог Сэмюэль Хантингтон. Он так же первоначально изложил свое понимание будущего мировой политической системы, последующего за окончанием «холодной войны», в написанной им в 1993 году статье под названием “Столкновение цивилизаций?”, после чего развил высказанные в ней идеи в своей книге “Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка”, увидевшей свет тремя годами позже. Если первый положил в основу своей модели концепцию «теории модернизации» и гегелевский «историзм», то Хантингтон – старую концепцию «мира цивилизаций», восходящую к Джанбатисте Вико и отточенную в работах Освальда Шпенглера, Арнольда Тойнби и других. 

Итак, по версии Хантингтона, ранее конфликты разворачивались между монархами, стремящихся расширить свои земельные владения, приобрести богатства и увеличить число подданных. Потом (после периода становления европейских наций) по меткому выражению историка Р. Палмера “войны между королями сменились конфликтами между народами”. Последние, в свою очередь, в результате русской революции и прихода к власти фашистских режимов, уступили свое место конфликту идеологий. Причем все перечисленные конфликты были преимущественно конфликтами западной цивилизации  - У. Линд называл их “гражданскими войнами Запада”. Теперь же “В центр выдвигается взаимодействие между Западом и не-западными цивилизациями. На новом этапе народы и правительства не-западных цивилизаций уже не выступают как объект истории – мишенью западной колониальной политики, а наряду с Западом начинают сами двигать и творить историю”. “Я полагаю, что в нарождающемся мире основным источником конфликтов будет не идеология и не экономика. Важнейшие границы, разделяющие человечество, и преобладающие источники конфликтов будут определяться культурой: Нация – государство останется главным действующим лицом в международных делах, но наиболее значимые конфликты глобальной политики будут разворачиваться между нациями и группами, принадлежащими различным цивилизациям. Столкновение цивилизаций станет доминирующим фактором мировой политики. Линии разлома между цивилизациями – это и есть линии будущих фронтов” (С. Хантингтон. Столкновение цивилизаций? Раздел I. 1993).

По его мнению, центральной осью мировой политики завтрашнего дня стане конфликт между Западом и остальным миром. Его причины в том, что первый обладает значительной военной и экономической мощью, а также из-за того, что он пытается насильственно принести в другие цивилизации свои основополагающие ценности (индивидуализм, права человека, верховенство закона, отделение церкви от государства), вызывая ответную реакцию, обусловленную стремлением укрепить исконные ценности собственной культуры. Здесь Хантингтон следует за мнением сингапурского политолога Кишора Махбубани; последний утверждал, что у не-западных стран, в сущности, есть три варианта действий: самоизолироваться по примеру Северной Кореи или Бирмы; попробовать примкнуть к Западу, приняв его ценности и институты; или попытаться создать противовес Западу, расширяя сотрудничество с другими не-западными странами, сохраняя свои ценности и культуру (см. К. Махбубани. Запад и остальные. 1992). 

В современном глобальном мире люди все чаще задают себе вопрос: Кто мы? “Люди определяют себя, через происхождение, религию, язык, историю, ценности, обычаи и общественные институты” (С. Хантингтон. Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка. Часть 1. Глава 1. 1996). И далее, “философские воззрения, основополагающие ценности, социальные отношения, обычаи и общие взгляды на жизнь значительно различаются в разных странах”. Соответственно: “Характер связей между странами, общность интересов и антагонизм, определяются общностью или различием культурных связей” (Часть1. Глава 1). 

Однако, при всем этом наивысшая культурная общность людей и самый широкий уровень культурной идентификации – цивилизация; принадлежность к ней определяется как объективными элементами, например, языком, религией и обычаями, так и субъективной самоидентификацией людей. В числе прочих, Хантингтон выделяет западную, японскую, китайскую, индуистскую, мусульманскую, православную, африканскую цивилизации (вообще, стоит заметить, что большинство последователей цивилизационного подхода к истории никогда не могут сойтись в их числе). 

Ранжируя определяющие культуру факторы, Сэмюэль Хантингтон на первое место ставит религию, на второе – язык: “Язык как фактор определения одной культуры уступает только религии”; собственно, именно по этой причине названия большинства цивилизаций происходят от конкретных религиозных систем. Отмечает, что сегодня в мире начинается возрождение культур, особенно в виде усиления религиозности населения в исламском мире, в Индии и других частях света. В частности, это проявляется в том, что многие правители, чиновники и политические деятели стали носить одежду с символами веры. Что интересно, Хантингтон считает, что «исламское возрождение» - это прямое следствие процесса экономической модернизации: разрыв старых социальных связей, вследствие быстрой и массовой урбанизации, породил поиск новых смыслов жизни, потребность в определении идентичности, которые предоставляет ислам (Часть 2. Глава 5). 

Образование отдельных цивилизаций, на его взгляд, происходит в силу следующих причин: “Люди сплачиваются с теми, у кого те же корни, церковь, язык, ценности и институты и дистанцируются от тех, у кого они другие. В изменчивом мире люди ищут идентичность и безопасность. Люди обращаются к корням и связям, чтобы защититься от неизвестного” (Часть 3. Глава 6). В отсутствии же культурной общности люди недостаточно знают ценности и нормы друг друга, а это неизбежно порождает боязнь и дефицит доверия столь необходимого для сотрудничества.

Что касается причин культурной дифференциации народов и цивилизаций, то у Хантингтона нет однозначного ответа на этот вопрос; хотя, судя по отдельным его замечаниям, он, по большей части, следует веберовской позиции религиозного детерминизма. Так, например, существенную роль в становлении современной западной  культуры он связывает с влиянием реформации; а агрессивность исламских стран видит в воинственности основ ислама.

Но как бы то ни было, мир вступает в эру, в которой будут конкурировать между собою группа цивилизаций. При этом особенностью этой, лежащей в основе формируемого миропорядка, конкуренции будет следующее: “В то время как на глобальном, или на макроуровне мировой политики основное столкновение цивилизаций происходит между Западом и остальным миром, на локальном, или микроуровне, оно происходит между исламом, в виду его воинственности, и другими религиями” (Часть 4. Глава 10).

Сразу после публикации статьи модель столкновения цивилизаций подверглась серьезной критике, и здесь будет уместно привести основные доводы оппонентов. Во-первых, подвергся сомнению тезис о том, что данная модель способна объяснять, хотя бы при первом приближении, всю совокупность конфликтов и основные направления мировой политики после окончания холодной войны. Во-вторых, не доказан тезис о том, что наиболее кровавые и продолжительные конфликты в истории происходили на стыке цивилизаций. В-третьих, в истории гораздо чаще происходили серьезные конфликты именно внутри цивилизаций, а не по их периметру. В-четвертых, отдельные страны гораздо более озабочены экономическим ростом, нежели культурой. В-пятых, сегодня как никогда ранее сильны силы глобальной интеграции, позволяющие решить проблемы бедности, голода, безопасности и т.д. В-шестых, основными действующими лицами в мировой политике продолжают оставаться государства (значение цивилизационного фактора невелико). В-седьмых, западная массовая культура радикально и необратимо трансформировала большинство не-западных культур. В-восьмых, подавляющее большинство не-западных, принадлежащих другим цивилизациям, государств не окончили процесс экономической модернизации, но со временем, по мере его продвижения, они установят демократические режимы и их культурное сходство с западом увеличится. 

На большинство перечисленных здесь и некоторые другие возражения Хантингтон ответил в отдельной статье (см. С. Хантингтон. Если не цивилизация, то что? Парадигмы мира после холодной войны. 1993). В ней автор модели утверждает, что теперь страны уже более не принадлежат свободному миру, коммунистическому блоку или третьему миру; с другой стороны, размежевание государств на богатые и бедные или на демократические и авторитарные может только отчасти помочь в понимании происходящих в мире политических процессов; в свою очередь, “довод о том, что сейчас появляется универсальная культура или цивилизация (модель единого мира), принимает разнообразные формы, но ни одна из них не выдерживает даже беглого анализа”. В основном, как это следует из самого названия статьи, Хантингтон требовал либо предъявить ему другую, более адекватно объясняющую, происходящие в мире политические события альтернативную модель, либо принять предложенную им. 

В подтверждение своего требования Хантингтон приводит ряд положений из классического труда по философии науки “Структура научных революций” Томаса Куна. Согласно последнему развитие какой-либо науки заключается в том, что прежняя парадигма, вытесняется лучшей, более современной; причем парадигма не обязана объяснять все факты и явления: ее качество, при прочих равных, определяется минимизацией числа последних.  Таким образом, Хантингтон допускает, что его модель будет сталкиваться с явлениями, которые она не способна описать (так называемыми, аномалиями) однако раз не существует ничего лучшего, то ее необходимо принять. Например, парадигма «холодной войны» была не способна предсказать конфликт между коммунистическими Советским Союзом и Китаем. 

Очевидно, что здесь Хантингтон смешивает две различные вещи – научную парадигму и модель. Его парадигма это культурные трения и конфликты, а столкновение цивилизаций – модель, позволяющая в первом приближении оценить и понять происходящие в мире события. В каждой конкретной развитой отрасли научного знания может существовать, как правило, только одна действующая парадигма и неограниченное число теоретических моделей созданных на ее основе. Например, в экономической теории принцип максимизации – это основа действующей парадигмы, на основе которой созданы множество рыночных моделей – монополии, олигополии, совершенной конкуренции и т.д., используемые для оценки ситуации на различных реально существующих рынках. Поэтому, по моему мнению, требование Хантингтона использовать только одну (наилучшую) модель необоснованно. (В той же экономике наиболее часто используется модель совершенной конкуренции, но никто не говорит о том, что всех ее конкурентов нужно отправить в корзину).

В свою очередь, возражение: дескать, исторически большая часть конфликтов происходила внутри цивилизаций, принять довольно сложно, ведь в прошлом мир был менее глобализован, вследствие чего большая часть конфликтов естественным образом происходила внутри цивилизаций. Кроме этого, отвечая критикам, Хантингтон приводит новый расширенный список конфликтов и событий самого последнего времени, подтверждающий частоту, ожесточенность и продолжительность конфликтов между государствами, принадлежащими разным цивилизациям (события на Балканах, Закавказье и т.д.).  Что касается того, что основными действующими силами в мировой политике остаются национальные государства, то Хантингтон и не думал ставить это под сомнение; он лишь говорит, что если они ранее определяли свои интересы и свою идентичность, преимущественно, через идеологию и гораздо реже, через свою принадлежность к той или иной цивилизации, то теперь они, наоборот, как правило определяют свою идентичность в цивилизационных понятиях. Наш сегодняшний мир “состоит из перекрывающих друг друга группировок государств, соединенных вместе общностью истории, культуры, языка, расположения и учреждений. На более широком уровне подобные объединения и представляют собой цивилизации. Отрицать их существование значит отрицать реальные основы человеческого бытия”. 

В свою очередь усиливающаяся глобальная интеграция в экономической и информационной сферах не только объединяет мир и позволяет решать проблемы бедности, но и увеличивает потребность и силу культурной идентификации. Скажем, если раньше рядовой житель Франции воспринимал себя как француза, то теперь, путешествуя по миру или сталкиваясь с представителями других цивилизаций у себя дома, он все чаще ощущает себя еще и европейцем.  

Возращение, согласно которому западная массовая культура существенно изменила множество не-западных культур, так же отвергается. Хантингтон полагает, несмотря на то, что европейская колонизация и последующая американская гегемония распространили западную культуру по всему миру, теперь, после распада колониальной системы и ослабления американского влияния, самоутверждаются местные нравы и обычаи, а остатки западной культуры подвергаются эрозии. В свою очередь, процесс экономической модернизации не приводит к принятию ценностей западной культуры (вестернизации). 

Конечно, модель «столкновения цивилизаций» не может объяснить такие факты международной политики как тесное военное и дипломатическое сотрудничество между Тайванем и США, последних с Саудовской Аравией или вступление нескольких восточно-европейских православных государств в Европейский Союз и, в особенности, их присоединение к североатлантической системе коллективной безопасности. Но в целом она гораздо более реалистична, нежели концепция «конца истории» Фукуямы. Косвенно это подтверждает и тот исторический факт, что со времени окончания Второй мировой войны численность независимых государств выросла значительнее, нежели увеличилось число устойчивых либеральных демократий. Очевидно, что экономический рост в не-западном мире, обеспечивающий удовлетворение наиболее насущных человеческих потребностей в пище, крове и квалифицированной медицинской помощи скорее усиливает потребность говорить и писать на родном языке, жить согласно своим обычаям и традициям, нежели способствует появлению и закреплению либеральной демократии. 

Если говорить о восприятии в мире концепций Фукуямы и Хантингтона и реакции на них, то первая была с одобрением воспринята как прозападными кругами в не-западных странах, так и сторонниками распространения демократии в западном мире, в том числе и такими, как Джордж Буш-младший. И как бы Фукуяма не пытался дистанцироваться от его политики, обвиняя американскую администрацию в некомпетентности и дискредитации демократической идеи в не-западном мире, модель «конца истории», утверждающая, что государства и правительства способны воздействовать на культуры своих народов, и возвещающая о постепенном расширении «зоны устойчивой демократии», несомненно, ей способствовала. Модель Хантингтона же, напротив, была встречена благожелательно в националистических и религиозных кругах во многих частях света; мнение об устойчивом характере и важности культур, прогнозы по ослаблению относительной мощи западной цивилизации и призыв к западным политикам и исследователям о необходимости понять чужие культуры нашли немало сторонников. 

ГЛАВА VII

НАУЧНОЕ И ПРАКТИЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ТЕОРИИ СОЦИАЛЬНОГО ИНТЕЛЛЕКТА

Отсутствие в настоящее время в социальных науках такого ценного инструмента анализа общественного бытия и сознания как социальный интеллект чрезвычайно пагубно сказывается на дальнейшем их развитии на теоретическом уровне и качестве даваемых прогнозов относительно будущего. Чтобы доказать это можно привести множество примеров, что сейчас и будет сделано. 

Прошедший век в социальных науках и общественной мысли характеризовался небывалым расцветом экономического детерминизма, начало которому положил Карл Маркс своей философией исторического материализма. Как известно, Маркс предполагал следующее. Во-первых, что все общества согласно законам исторического материализма последовательно переходят от одной общественно-исторической формации к другой (рабовладельческий строй, феодализм, капитализм и, наконец, коммунизм). При этом каждая их этих формаций обладает собственными законами, по которым функционирует общество: например, в условиях натурального (феодального) хозяйства меновая стоимость товаров равнялась затраченному на их изготовление общественно-необходимому труду, а при капитализме – ценами производства, которые учитывают хорошо известную экономистам тенденцию выравнивания уровней прибыли в различных отраслях.  Во-вторых, что последовательная смена общественно-экономических формаций неизбежна и определяется ростом производительных сил общества (развитие науки, промышленных технологий). В-третьих, что производственные отношения (регламентация отношений между различными экономическими классами) – «базис», который определяет «надстройку» - право, политику, культуру. 

Я здесь не буду рассуждать о его теории прибавочной стоимости и ложном утверждении об эксплуатации якобы присущем капиталистическому способу производства. То, что прибыль капиталиста не имеет ничего общего с трудом рабочих, было очевидно для всех ведущих экономистов еще в конце девятнадцатого века (австрийская школа, Маршалл, Феттер, Фишер безоговорочно признавали истинность первого основания процента Бем-Баверка). Конечно, Маркс был прав в том, что рост производительных сил со временем привел к появлению избытка средств существования и к накоплению, в результате чего появилась частная собственность, возникли современная форма семьи и государство. Но он никогда не задавался вопросом, почему это происходило у одних племен и не происходило у других. И конечно его теория ничего не может сказать, почему при  равенстве производительных сил у ряда азиатских и европейских народов столь различны политические системы, право и мораль (что прямо противоречит ей).  

Из сказанного мною в предыдущих главах очевидно, что уровень социального интеллекта племен или народностей определяет уровень развития их регуляторных систем, а слабость и несовершенство этих систем препятствует экономическому прогрессу и росту производительных сил. В свою очередь, от уровня социального интеллекта, качества и сложности его этической системы зависит форма правления, как правило, совершенно безотносительно к уровню развития производительных сил. Азиатский патернализм и автократию мы видим как в Древней Персии, так и в современном полном сверкающих стеклами небоскребов Сингапуре, а демократию в Афинах времен Перикла, средневековых итальянских городах-республиках и ныне по всей Европе.

Насколько глубоко Маркс «понимал» природу культурных, социальных и политических процессов видно из того факта, что он принципиально отрицал этику: внеклассовая этика – предрассудок, а классовая – внутренняя невозможность. В сущности, Маркс толком не понимал ничего – ни роли морали и законов в снижении социальных издержек, ни природы государства, ни сущности политики, подразумевая под последней только, сопряженные с обладанием властью, побочные проявления последней в виде неправедного обогащения. Следуя той же логике, пришлось бы утверждать, что если кто-то посредством вооруженного грабежа обеспечивает себе доход, то он занимается экономической деятельностью, а вовсе не преступной. Конечно, по сравнению с коммунистическими утопиями Мора и Фурье или идеализмом Гегеля его философия и имела научный налет, но факт заключается в том, что она была позади политической философии Гоббса и Локка.  

Вполне возможно, что столь прямой и ложной зависимости между развитием производительных сил и производственными отношениями, с одной стороны, и правом, религией, философией, исскуством и политикой, с другой, Маркс пришел вследствие того, что средневековая социальная структура и социальные институты были длительно время стабильны. Между тем, начиная с периода великих географических открытий, развития торговли, зарождения капитализма и началом промышленной революции они начали резко и серьезно трансформироваться. Вероятно, за этими столь значительными переменами он просто просмотрел силу и устойчивость культурных факторов и их влияние на производительные силы, производственные отношения, политику и мораль, на которое впоследствии указывал Макс Вебер. Таким образом, возникла дилемма Маркса-Вебера: один считал, что развитие производительных сил определяет культуру, политику и мораль, а другой – что, наоборот, последние детерминируют экономическое развитие. Со своей стороны, я не вижу никакой иной концепции, которая могла бы разрешить эту дилемму, помимо концепции социального интеллекта. Согласно последней социальные интеллекты народов чрезвычайно устойчивы во времени, вследствие чего часть элементов регуляторных систем (в первую очередь, морали) очень стабильна и оказывает существенное влияние на развитие производительных сил и экономическое благосостояние, в то время как другая их часть, напротив, трансформируется под влиянием социально-экономических условий жизни. 

Что касается Вебера, то он был убежден, что культура (устойчивые элементы социального поведения) определяется религией, что экономический успех некоторых наций определила «протестантская этика». Вообще, сама реформации – порождение капитализма. Его развитие потребовало замены части элементов религиозной системы, приведение их в соответствие с новыми социально-экономическими условиями, что не мог сделать католицизм (ведь он объединял много народов с разным уровнем экономического развития и был догматичен). Помимо этого, формировались нации, национальные рынки и государства, стремящиеся выйти из под политического влияния Рима. 

Относительно раннее развитие капитализма в северо-западной Европе в действительности, было вызвано более высоким уровнем социального интеллекта и общественного капитала в этом регионе, относительно других частей Европы. Вебер просто подметил эмпирическую закономерность – связь между экономическим развитием и протестантизмом и сделал вывод, что последний способствует развитию капитализма, формируя питательную культурную среду. На самом деле, плодородная почва в виде культуры с высоким уровнем доверия уже существовала до этого и способствовала параллельному развитию капитализма и распространению протестантизма. (Здесь еще стоит заметить, Вебер ко всему прочему не понимал, что этическая система гораздо более важная регуляторная система по сравнению с религией, которая естественно не способна существенно повлиять на первую). Таким образом, он просто не смог понять, что скрывается за выявленной им связью, что определило рассматриваемые им процессы.  Мою точку зрения в этом вопросе подтверждают и аномалии концепции Вебера – быстрое развитие капитализма в ряде католических областей, например, в Бельгии или Италии, где протестантизм не был принят преимущественно по политическим соображениям, а уровень социального интеллекта населения оказался высок и привел к быстрому развитию капитализма без влияния реформации. Никакая иная концепция, кроме концепции социального интеллекта, не способна разрешить «веберовские аномалии». 

Еще одной похожей ошибкой является мнение, которого, в частности, придерживается Фукуяма, что государства способны существенно влиять на культуру и уровень социального капитала. В частности, он полагает, что до конца 15-го века уровень социального капитала в Англии и во Франции был приблизительно одинаков: и там, и там было множество добровольных гражданских объединений. Но затем абсолютизм и централизованное государство снизили уровень социального капитала во Франции, в результате чего социально-экономические траектории развития этих стран в последующем все более расходились. Для меня ясно, что государство не может трансформировать культуру, уровни социального интеллекта и капитала; все эти параметры чрезвычайно устойчивы во времени. Например, различия в уровне социального капитала в различных регионах Италии, как об этом свидетельствует исследование Роберта Патнэма, сохранились практически в неизменном виде с 13-го века до наших дней, несмотря на то, что Италия уже почти 150 лет является единым и в достаточной степени централизованным государством. 

В подтверждение концепции Вебера иногда приводят тот факт, что распространения протестантизма в Южной Америке, где во многих странах процент протестантов составляет порядка 15-20%, показывает, что местные протестанты более зажиточны и успешны, нежели католики. Но здесь, возможно, что более успешные и образованные люди чаще принимают протестантизм. К тому же, как известно, в Южной Корее имеет сходный процент протестантов и никакой подобного рода закономерности там не выявлено. 

В отношении проводимой Западом политики по демократизации остального мира сквозь призму теории социального интеллекта можно сказать следующее. Устойчивая демократия способна существовать и быть наиболее эффективной формой правления (то есть обеспечивать социально-экономический максимум) только при наличии двух условий. Первое условие – высокий уровень социального интеллекта сообщества, позволяющий создавать сложные и универсальные регуляторные системы. Второе – наличие высокой плотности, дифференцированного по роду деятельности и занятиям, населения, по этой причине имеющего часто отличные и противоположные социальные интересы, которые сложно охватить, оценить и принять общественно полезные решения при различных формах автократии. 

Эти условия существовали в древнегреческих городах-государствах вроде Афин, в Риме. После падения Западной римской империи в средневековье и эпоху Возрождения в Европе практически отсутствовало второе условие – преобладало сельскохозяйственное производство с характерной для него низкой плотностью населения (и, соответственно, низкой политической активностью) и незначительной дифференциацией интересов. За исключением итальянских городов-республик (Венеции, Флоренции, Сиены и др.), где наблюдалась относительно высокая плотность населения, а основные доходы приносило не земледелие, а торговля и ремесла. Кстати, то, что развитие торговли и промышленности способствует учреждению республики отмечалось еще Николо Макиавелли (см. Н. Макиавелли. Рассуждение о первой декаде Тита Ливия). Таким образом, в средневековой Европе население, безусловно,  уже тогда обладало высоким уровнем социального интеллекта и общественного капитала, но социально-экономические условия препятствовали широкому распространению демократических принципов. И только с развитием капитализма и вызванной им массовой урбанизацией, с образованием национальных рынков и государств появилась потребность в демократической жизни, ибо другие формы правления становились оковами на пути экономического роста и благосостояния. 

Однако республиканским идеям противостояли укорененные в сознании феодальные порядки, замешенные на католическом фанатизме. Для искоренения этих элементов сознания и потребовались концепции «естественного права», «общественного договора» и прочие. Развитие капитализма и изменение сознания шло постепенно; сюда примешивалась и вражда между различными европейскими государствами, которая заставляла, например, немцев долгое время считать западными и чужеродными англо-французские идеи свободы и прав человека, о чем писал Хайек (см. Ф. Хайек. Дорога к рабству. 1944). В итоге демократизация Европы заняла несколько столетий и сопровождалась чередой волн и откатов. 

Что касается других стран мира, то, несмотря на экономический рост, индустриализацию и урбанизацию на данный момент, вероятно, можно говорить, что устойчивая демократия установилась только в очень небольшом числе стран, в частности, Японии и Индии. Хантингтон считал, что это обусловлено существованием в прошлом в этих странах кастовой социальной структуры, отголоски которой ощущаются и по сей день. Однако я полагаю, он заблуждался. В Японии демократия установилась главным образом по причине, свойственных японскому обществу, высокого уровня социального интеллекта и доверия. В свою очередь, в Индии основной причиной было практическое знакомство с британским правлением в прошлом (в свое время Майрон Винер отмечал, что демократизация легче проходит в бывших британских колониях, нежели в бельгийских, португальских, испанских и некоторых других).  

В подавляющем же большинстве не-западных стран либеральная демократия, несмотря на все усилия Запада по расширению зоны устойчивой демократии, не является преобладающей формой правления. Для этих стран характерны: либо неустойчивая демократия, чередующаяся с авторитарными режимами, либо устойчивая автократия. И причине этого – низкий уровень социального интеллекта населения этих стран. 

Дело в том, что индустриализация в не-западном мире, разлагая социальную структуру традиционного аграрного общества, его ценности и идеалы оказалась не способна повысить слишком низкий уровень социального интеллекта местных жителей. Некоторые теоретики полагали, что основная проблема – это распад в результате урбанизации старой большой, характерной для земледельческих обществ, семьи, основанной на кровном родстве, вследствие чего в городах образуются, движимые собственными эгоистическими интересами, малые нуклеарные семьи. По этой причине экономическая модернизация приводит к росту недоверия и враждебности (войне всех против всех) и что «аморальный фамилизм» Бэнфилда – это ее естественное последствие (см. С. Хантингтон. Политический порядок в меняющихся обществах. 1968). 

По их мнению, основная проблема в слишком быстрых темпах индустриализации, которая занимает там несколько десятилетий, между тем, на западе она длилась, как правило, более столетия. Якобы отношение между культурой общества и политическими институтами (институт президентства, политические партии, системы выборов, абсорбирующие рост политической активности вследствие урбанизации) носит диалектический характер; а важнейшая функция власти состоит в том, чтобы «повышать уровень взаимного доверия внутри политического целого». Упрощенно мысль Хантингтона такова: институализация политической жизни способствует предсказуемости, предсказуемость увеличивает доверие в обществе, а доверие укрепляет и совершенствует нравственные устои (там же).

Естественно, я не подвергаю сомнению тот очевидный социальный факт, что слабость и несовершенство власти и политической системы в краткосрочном периоде, например, в периоды политических смут и революций или иных резких и значительных социальных перемен, создает неопределенность, разрушает доверие и ослабляет нравственность. Но если говорить об устойчивой (долговременной) демократии или стабильном, последовательно и планомерном процессе экономической модернизации (то есть не такой как всегда была в России или, как проводил свою земельную реформу иранский шах, неожиданно объявляя о них обществу), то мы говорим о долгосрочном аспекте, в котором система морали, политическая система и законодательство создаются социальным интеллектом. Без его концепции различие социальных событий в краткосрочном и долгосрочном аспекте невозможно понять. В долгосрочном периоде уровень всех регуляторных систем и уровень доверия задается уровнем социального  интеллекта; потому перемещаясь вследствие индустриализации из деревень в города массы способны создавать новые (не кровные) социальные связи, как и раньше, и эти способности в не-западном мире, как правило, недостаточны для установления устойчивой демократии.

Как известно, анализируя процессы мировой демократизации на протяжении последних столетий, политологи выделяют три волны демократизации и многие их них, а за ними и политики, прогнозируют дальнейшее расширение зоны устойчивой демократии в ходе четвертой волны. Недавно американский президент Джордж Буш-младший заявил, что демократия не имеет культурных предпосылок, и ислам не является препятствием для демократии. Концепция модернизации в том или ином виде продолжает бытовать в ученых умах: например, Шварц утверждает, что социально-экономический статус и культура взаимообуславливают друг друга; экономическое развитие способствует индивидуальной уникальности и ответственности личности, стимулирует равноправие и ослабляет иерархию, несмотря на все чинимые традиционной культурой препятствия (Шварц; 2008). В свою очередь, некоторые интеллектуалы, экономисты и политологи оказались в плену иллюзии, что при достижении  страной определенного уровня валового дохода на душу населения страна неизбежно, так или иначе, перейдет к демократии. Другие же по-прежнему верят в миф о универсальной культуре.  

Однако если концепция «социального интеллекта» верна, и истинны два упомянутые выше условия возникновения устойчивой демократии (наличие необходимого уровня социального интеллекта и относительно высокая плотность экономически неоднородного населения), тогда вряд ли следует ожидать очередной (четвертой) волны демократизации. Ведь, вызванные индустриализацией, процессы урбанизации и экономической специализации в настоящее время охватили практически весь мир, и там, где было в наличии первое условие, уже давно возникла устойчивая демократия. Там же где его не было и тысячекратный рост валового внутреннего продукта на душу населения не приведет к указанному результату (тысяча примеров). Так как социально-экономическое развитие, как уже не раз говорилось, способно изменять только переменную часть культуры и регуляторных систем, а не постоянную, от которой зависит политическое устройство и склонность к иерархии. И если в объединенной более столетия Италии по-прежнему сохраняются различия в уровне социального капитала, которые существовали ранее, то насколько реалистичен миф о возникновении универсальной культуры человечества? 

Возможно, что под политическим давлением Запада появятся новые «формальные демократии». Где либеральные законы на бумаге будут избирательно применяться на практике, но это вряд ли можно будет считать полноценным расширением зоны устойчивой демократии.  

Вместе с тем, я вовсе не утверждаю, что Западу не следует оказывать политическое давление на диктатуры, ведь если это давление ослабнет, то автократы самых разных по вере и территориальному расположению стран начнут оказывать поддержку друг другу в деле сохранения власти и подавления недовольства населения. Кроме того, помимо влияния на политическое устройство не-западных стран, влияние Запада несет в себе цивилизаторскую (гуманитарную) миссию, в частности, осуждая смертные казни и т.д. Обвинения Запада в том, что источником политики по демократизации и защите прав человека в действительности является следование собственным эгоистическим интересам, а не желание помочь другим народам абсолютно не обоснованно и происходит из неверного представления о сущности и природе политической деятельности. Как я показал ранее, всякая политическая деятельность направлена на создание и усовершенствование социальных регуляторных систем (морали и законов), и политика по демократизации здесь не исключение – в сущности, основная цель Запада помочь не-западным народам развивать их более примитивные социальные институты. Поэтому указанное противопоставление эгоистических интересов и гуманитарных желаний, по большей части, искусственно (надуманно) и не соответствует природе вещей.

В отношении цивилизационного подхода к анализу истории и политических событий, то здесь будет уместно отметить следующее. Сторонники данного подхода полагают, что в основе объединения и более тесного общения между, составляющих цивилизацию, группы наций лежит общность языка, религии, происхождения и норм социального  поведения (низкие социальные издержки). Однако, очевидно, что это только эмпирически зафиксированные проявления сходного уровня социального интеллекта. Если гипотетически предположить, что в силу каких-либо причин уровень социального интеллекта известной нации, принадлежащей конкретной цивилизации, резко возрастает, то от ее прежних традиций и обычаев не осталось бы ничего или, по крайней мере, очень немногое – эти оковы, как обувь меньшего размера были бы немедленно выброшены на свалку истории. И эта нация, вероятно, стала бы иметь более тесные сношения с нациями из других цивилизаций со сходным уровнем социального интеллекта, общественными нормами и порядками (если, конечно, ее территориальное расположение и развитие транспорта и коммуникаций это позволяют), одновременно сокращая взаимоотношения со своими прежними партнерами. Вполне возможно, что подобные процессы со временем привели бы к смене религии, изменению языка и т.д. 

Таким образом, по сей видимости, можно сделать два вывода. Во-первых, цивилизации образуются из групп наций со сходным уровнем социального интеллекта (например, Мак-Нил ошибочно полагает, что они образуются на основе единого авторитетного письменного религиозного источника), что порождает схожесть, например, этических систем и позволяет осуществлять обмен с относительно небольшими социальными издержками по всему спектру человеческой деятельности. 

Если бы вдруг внутри цивилизации появился народ с существенно иным уровнем социального интеллекта, то в прошлые столетия его бы, как инородное тело, просто изгнали бы, а сегодня, как в случае Израиля в исламском мире, это привело бы к бессрочному конфликту и напряжению. 

Во-вторых, как говорилось в своем месте, уровень социального интеллекта наций чрезвычайно устойчив; поэтому распространение религий и алфавитов, вероятно, очерчивает границы между группами стран с разными уровнями социального интеллекта. Например, культурный разлом между католицизмом и православием в Восточной Европе, сформировавшийся  во второй половине первого тысячелетия, скорее всего, просто зафиксировал различия в уровнях социального интеллекта между группами племен принявших разные ветви христианства. Иными словами, геополитический и культурный разлом существовал до этого времени, а распространение разных ветвей христианства просто оформило разлом во внешне осязаемой форме. Фактически это подтверждается свидетельством Тацита, который в “Германии” упоминает о «зоне взаимной боязни», расположенной между Западным Буком и Неманом, где сегодня археологи не находят ни поселений, ни орудий труда. И именно в этом районе спустя две тысячи лет, неоднократно упоминаемый мною американский президент, планировал создать несколько буферных государств, отделяющих своеобразным санитарным кордоном благополучный западный мир от  чужой и враждебной России.  

Несомненно, что без концепции социального интеллекта невозможно полноценно объяснить многие исторические события – распространение религий, языков, алфавитов, изменение государственных границ, миграцию народов, политические альянсы и конфликты. 

Завершая произведение, стоит отметить, что я не в коей мере не хочу принизить значение развития производительных сил, технологического развития, идеологий и религий и ряд прочих факторов влияющих на общественную жизнь индивидов, на возникновение и исчезновение конкретных социальных групп и социальную структуру в целом; на крупнейшие мировые события в истории человечества, в числе которых, открытия целых континентов и мировые войны. Но я надеюсь, что на предшествующих страницах мне удалось в достаточной мере ясно и определенно показать, что всякие трактовки важнейших общественно-исторических событий в отсутствии концепции социального интеллекта  не полны и имеют ряд существенных изъянов. Ведь культурные факторы во все времена имели немалую силу во всех без исключения событиях мировой истории; они наиболее глубокий и скрытый от наших глаз фактор этих событий.  

KABANOV ALEKSANDR BORISOVICH

WORLD HISTORY
AND
SOCIAL INTELLIGENCE

КАБАНОВ АЛЕКСАНДР БОРИСОВИЧ

МИРОВАЯ ИСТОРИЯ
И
СОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ