МАЙДАН - За вільну людину у вільній країні


Архіви Форумів Майдану

Читаючи Солженiцина над могилою панi Ярослави Стецько

03/14/2003 | Захисник свого села
Перечитую «Архипелаг ГУЛАГ» I дивуюсь тiй високiй оцiнцi, що дав росiйський нацiоналiст Солженiцин ОУН I бендерiвцям. Саме ОУН розрушила ГУЛАГ. Вiн дивуеться, як могли терпiти смерть I знущання в”язнi ГУЛАГ-у 30 рокiв – I тiльки з приходом в ГУЛАГ захiдних украiнцiв в кiнцi сорокових в зонах почалися повстання, якi проивели до пом”якшення режиму I введення госпрозрахунку з оплатою працi в’язнiв в 1952 роцi – ще Дракон був живий!
Вiхи бойовоi слави ОУН в ГУЛАГ-овi – Екiбастуз, Кенгiр, Воркута.
Слава ОУН!
Вiчна иам”ять Мирославi Стецько!

"Не знаю, где -- как (резать стукачей стали во всех Особлагах, даже в инвалидном
Спасске!), а у нас это началось с приезда Дубовского этапа -- в основном
западных украинцев, ОУНовцев. Для всего этого движения они повсеместно
сделали очень много, да они и стронули воз. Дубовский этап привЈз к нам
бациллу мятежа.
Молодые, сильные ребята, взятые прямо с партизанской тропы, они в
Дубовке огляделись, ужаснулись этой спячке и рабству -- и потянулись к ножу.
В Дубовке это быстро кончилось мятежом, пожаром и расформированием. Но
лагерные хозяева, самоуверенные, ослеплЈнные (тридцать лет они не встречали
никакого сопротивления, отвыкли от него) -- не позаботились даже держать
привезЈнных мятежников отдельно от нас. Их распустили по лагерю, по
бригадам. Это был приЈм ИТЛ: распыление там глушило протест. Но в нашей, уже
очищающейся, среде распыление только помогло быстрее охватить всю толщу
огнем.
Новички выходили с бригадами на работу, но не притрагивались к ней или
для вида только, а лежали на солнышке (лето как раз!) и тихо беседовали. Со
стороны в такой момент они очень походили на блатных в законе, тем более,
что были такие же молодые, упитанные, широкоплечие.
Да закон и прояснялся, но новый удивительный закон: "умри в эту ночь, у
кого нечистая совесть!"
Теперь убийства зачередили чаще, чем побеги в их лучшую пору. Они
совершались уверенно и анонимно: никто не шЈл сдаваться с окровавленным
ножом; и себя и нож приберегали для другого дела. В излюбленное время -- в
пять часов утра, когда бараки отпирались одинокими надзирателями, шедшими
отпирать дальше, а заключЈнные еще почти все спали, -- мстители в масках
тихо входили в намеченную секцию, подходили к намеченной вагонке и
неотклонимо убивали уже проснувшегося и дико вопящего или даже не
проснувшегося предателя. Проверив, что он мЈртв, уходили деловито.
Они были в масках, и номеров их не было видно -- спороты или покрыты.
Но если соседи убитого и признали их по фигурам -- они не только не спешили
заявить об этом сами, но даже на допросах, но даже перед угрозами кумовьЈв
теперь не сдавались, а твердили: нет, нет, не знаю, не видел. И это не была
уже просто древняя истина, усвоенная всеми угнетЈнными: "незнайка на печи
сидит, а знайку на верЈвочке ведут", -- это было спасение самого себя!
Потому что назвавший был бы убит в следующие пять часов утра, и благоволение
оперуполномоченного ему ничуть бы не помогло.
И вот убийства (хотя их не произошло пока и десятка) стали нормой,
стали обычным явлением. ЗаключЈнные шли умываться, получали утренние пайки,
спрашивали: сегодня кого-нибудь убили? В этом жутком спорте ушам заключЈнных
слышался подземный гонг справедливости.
Это делалось совершенно подпольно. Кто-то (признанный за авторитет)
где-то кому-то только называл: вот этого! Не его была забота, кто будет
убивать, какого числа, где возьмут ножи. А боевики, чья это была забота, не
знали судьи, чей приговор им надо было выполнить.
И надо признать -- при документальной неподтверждЈнности стукачей! --
что неконституированный, незаконный и невидимый этот суд судил куда метче,
насколько с меньшими ошибками, чем все знакомые нам трибуналы, тройки,
военные коллегии и ОСО.
Рубиловка, как называли еЈ у нас, пошла так безотказно, что захватила
уже и день, стала почти публичной. Одного маленького конопатого "старшего
барака", бывшего крупного ростовского энкаведешника, известную гниду, убили
в воскресенье днЈм в "парашной" комнате. Нравы так ожесточились, что туда
повалили толпой -- смотреть труп в крови.
Затем в погоне за предателем, продавшим подкоп под зону из режимки --
барак 8 (спохватившееся начальство согнало туда главных дубовцев, но
рубиловка уже отлично шла и без них), мстители побежали с ножами средь бела
дня по зоне, а стукач от них -- в штабной барак, за ним и они, он -- в
кабинет начальника лаготделения жирного майора Максименко, -- и они туда же.
В это время лагерный парикмахер брил майора в его кресле. Майор был по
лагерному уставу безоружен, так как в зону не полагается им носить оружия.
Увидев убийц с ножами, перепуганный майор вскочил из-под бритвы и взмолился,
так поняв, что будут сейчас его резать. С облегчением он заме тил, что режут
у него на глазах стукача. (На майора никто и не покушался. Установка
начавшегося движения была: резать только стукачей, а надзирателей и
начальников не трогать.) ВсЈ же майор выскочил в окно, недобритый, в белой
накидке, и побежал к вахте, отчаянно крича: "Вышка, стреляй! Вышка,
стреляй!" Но вышка не стреляла...

Все умы перебирают: кого взяли? кого оставили? как понять смысл
перетасовки? И довольно быстро замысел хозяев проясняется: в одной половине
(2-й лагпункт) остались только щирые украинцы, тысячи две человек. В
половине, куда нас пригнали, где будет 1-й лагпункт -- тысячи три всех
остальных наций -- русские, эстонцы, литовцы, латыши, татары, кавказцы,
грузины, армяне, евреи, поляки, молдаване, немцы, и разный случайный народ
понемногу, подхваченный с полей Европы и Азии. Одним словом -- "единая и
неделимая". (Любопытно. Мысль МВД, которая должна была бы освещаться учением
социалистическим и вненациональным, идЈт по той же, по старой тропинке:
разделять нации.)
Разломаны старые бригады, выкликаются новые, они пойдут на новые
объекты, они жить будут в новых бараках -- чехарда! Тут разбора не на одно
воскресенье, а на целую неделю. Порваны многие связи, перемешаны люди, и
забастовка, так уж кажется назревшая, теперь сорвана... Ловко!
В лагпункте украинцев осталась вся больница, столовая и клуб. А у нас
вместо этого -- БУР. Украинцев, бендеровцев, самых опасных бунтарей отделить
от БУРа подальше. А -- зачем так?
Скоро мы узнаем, зачем так. По лагерю идЈт достоверный слух (от
работяг, носящих в БУР баланду), что стукачи в своей "камере хранения"
обнаглели: к ним подсаживают подозреваемых (взяли двух-трЈх там-здесь), и
стукачи пытают их в своей камере, душат, бьют, заставляют раскалываться,
называть фамилии! Кто режет?? Вот когда замысел прояснился весь -- пытают!
Пытает не сама псарня (вероятно, нет санкции, можно нажить неприятность), а
поручили стукачам: ищите сами своих убийц! Рвения им не впрыскивать. И так
хлеб свой оправдывают, дармоеды. А бендеровцев для того и удалили от БУРа,
чтоб не полезли на БУР.


Мы, четверть сотни новоприбывших, большей частью западные украинцы,
сбились в одну бригаду и удалось договориться с нарядчиками иметь бригадира
из своих -- того же Павла Боронюка. Получилась из нас бригада смирная,
работящая (западных украинцев, недавно от земли, еще не
коллективизированной, не подгонять надо было, а впору, пожалуй, удерживать!)

Скрипникова рассказывает о таком случае. Одна западная украинка имела
10 лет за мужа-бендеровца, от неЈ потребовали теперь признать, что сидит за
мужа-бандита. "Ни, нэ скажу". -- "Скажи, на свободу пойдешь!" -- "Ни, нэ
скажу. Вин -- нэ який не бандит, вин -- ОУНовец". -- "Ну, а не хочешь --
сиди!" (председатель комиссии -- СоловьЈв). -- Прошло всего несколько дней,
и к ней пришЈл на свидание едущий с севера муж. У него было 25 лет, он легко
признал себя бандитом и помилован. Он не оценил жениной стойкости, а
накинулся на неЈ с упрЈками: "Та казала б, шо я -- дьявол с хвостом, шо
копыта у меня бачила. А яка мини теперь справа с хозяйством та детьми?"


А украинцы? Мы давно не говорим -- "украинские националисты", мы
говорим только "бендеровцы", и это слово стало у нас настолько ругательным,
что никто и не думает разбираться в сути. (Еще говорим -- "бандиты" по тому
усвоенному нами правилу, что все в мире, кто убивает за нас -- "партизаны",
а все, кто убивает нас -- "бандиты", начиная с тамбовских крестьян 1921года.)
Большевики до прихода к власти приняли вопрос без затруднений. В
"Правде" 7 июня 1917 года Ленин писал: "мы рассматриваем Украину и другие
невеликорусские области как аннексированные русским царем и капиталистами".
Он написал это, когда уже существовала Центральная Рада. А 2 ноября 17 года
была принята "Декларация прав народов России" -- ведь не в шутку же? ведь не
в обман заявили, что имеют право народы России на самоопределение вплоть до
отделения? Полугодом позже советское правительство просило кайзеровскую
Германию посодействовать Советской России в заключении мира и определении
точных границ с Украиной -- и 14 июня 1918 г. Ленин подписал такой мир с
гетманом Скоропадским. Тем самым он показал, что вполне примирился с
отделением Украины от России -- даже если Украина будет при этом
монархической!
Но странно. Едва только пали немцы перед Антантой (что не могло иметь
влияния на принципы нашего отношения к Украине!), за ними пал и гетман, а
наших силЈнок оказалось побольше, чем у Петлюры (вот еще ругательство:
"петлюровцы". А это были украинские горожане и крестьяне, которые хотели
устроиться жить без нас) -- мы сейчас же перешли признанную нами границу и
навязали единокровным братьям свою власть. Правда, еще 15-20 лет потом мы
усиленно и даже с нажимом играли на украинской мове и внушали братьям, что
они совершенно независимы и могут от нас отделиться, когда угодно. Но как
только они захотели это сделать в конце войны, мы объявили их
"бендеровцами", стали ловить, пытать, казнить и отправлять в лагеря. (А
"бендеровцы", как и "петлюровцы", это всЈ те же украинцы, которые не хотят
чужой власти. Узнав, что Гитлер не несЈт им обещанной свободы, они и против
Гитлера воевали всю войну, но мы об этом молчим, это так же невыгодно нам,
как Варшавское восстание 1944 г.)
Почему нас так раздражает украинский национализм, желание наших братьев
говорить и детей воспитывать, и вывески писать на своей мове? Даже Михаил
Булгаков (в "Белой гвардии") поддался здесь неверному чувству. Раз уж мы не
слились до конца, раз уж мы разные в чем-то (довольно того, что это ощущают
они, меньшие!) -- очень горько! но раз уж это так? раз упущено время и
больше всего упущено в 30-е и 40-е годы, обострено-то больше всего не при
царе, а после царя! -- почему нас так раздражает их желание отделиться? Нам
жалко одесских пляжей? черкасских фруктов?
Мне больно писать об этом: украинское и русское соединяются у меня и в
крови, и в сердце и в мыслях. Но большой опыт дружественного общения с
украинцами в лагерях открыл мне, как у них наболело. Нашему поколению не
избежать заплатить за ошибки старших.

Відповіді

  • 2003.03.14 | Бєлочка

    Хоч мертвих можна називати справжнім ім"ям?

    Яка "Мирослава"???? Зовсім подуріли.
  • 2003.03.14 | Захисник свого села

    Ярослави Йосипівни Стецько - вибачаюсь Модераторам - виправт (-)

  • 2003.03.17 | Сергiй

    Цiкаво, чи читали Солженiцина украiнофоби в украiнському урядi

    Вiдмовляючи ОУН - УПА в повнiй реабiлiтацii i визнаннi воюючою стороною?
  • 2003.03.17 | Захисник свого села

    как похороны викинга -- древний скандинавский обычай вместе с

    Аресты или взятия на этап -- это трудно было различить -- продолжались
    теперь уже без первичных предосторожностей. Отправляли куда-то маленькие
    этапы человек по двадцать -- по тридцать. И вдруг 19 февраля стали собирать
    огромный этап человек в семьсот. Этап особого режима: этапируемых на выходе
    из лагеря заковывали в наручники. Возмездие судьбы! Украинцы шли на этот этап еще гуще, чем мы.
    Правда, перед самым их отъездом они салютовали нашей разбитой
    забастовке. Новый деревообделочный комбинат, сам весь тоже зачем-то из
    дерева (в Казахстане, где леса нет, а камня много!) -- по невыясненным
    причинам (знаю точно, был поджог) загорелся сразу из нескольких мест -- и в
    два часа сгорело три миллиона рублей. Тем, кого везли расстреливать, это
    было как похороны викинга -- древний скандинавский обычай вместе с героем
    сжигать и его ладью.

    Так вот, приехавшие в Кенгир воры уже слышали немного, уже ожидали, что
    дух боевой на каторге есть. И прежде чем они осмотрелись и прежде чем
    слизались с начальством, -- пришли к паханам выдержанные широкоплечие
    украинцы, сели поговорить о жизни и сказали им так: "Мы -- представители.
    Какая в Особых лагерях идЈт рубиловка -- вы слышали, а не слышали --
    расскажем. Ножи теперь делать мы умеем не хуже ваших. Вас -- шестьсот
    человек, нас -- две тысячи шестьсот. Вы -- думайте и выбирайте. Если будете
    нас давить -- мы вас перережем."
    Вот этот-то шаг и был мудр и нужен был давно! -- повернуться против
    блатных всем остриЈм! увидеть в них -- главных врагов!
    Конечно, Голубым только и было надо, чтобы такая свалка началась. Но
    прикинули воры, что против осмелевшей Пятьдесят Восьмой один к четырЈм идти
    им не стоит. Покровители -- всЈ-таки за зоной, да и хрена ли в этих
    покровителях? Разве воры их когда-нибудь уважали? А союз, который предлагали
    хлопцы -- был весЈлой небывалой авантюрой, да еще кажется открывал и дорожку
    -- через забор в женскую зону.
    И ответили воры: "Нет, мы умнее стали. Мы будем с мужиками вместе!"
    Эта конференция не записана в историю, и имена участников еЈ не
    сохранились в протоколах. А жаль. Ребята были умные.

    А между тем именно здесь, в женской зоне, было главное политическое
    оправдание, которым перед своими высшими могли защититься каратели! Они
    вовсе не были простаками! Прочли ли они где-нибудь такое или придумали, но в
    понедельник впустили в женскую зону фотографов и двух-трЈх своих верзил,
    переодетых в заключЈнных. Подставные морды стали терзать женщин, а фотографы
    фотографировать. Вот от какого произвола защищая слабых женщин, капитан
    Беляев вынужден был открыть огонь!
    В утренние часы понедельника напряжЈнность сгустилась над баррикадой и
    проломленными воротами хоздвора. В хоздворе лежали неубранные трупы.
    ПулемЈтчики лежали за пулемЈтами, направленными на те же всЈ ворота.
    В освобожденных мужских зонах ломали вагонки на оружие, делали щиты из
    досок, из матрацев. Через баррикаду кричали палачам, а те отвечали. Что-то
    должно было сдвинуться, положение было неустойчиво слишком. Зэки на
    баррикаде готовы были и сами идти в атаку. Несколько исхудалых сняли рубахи,
    поднялись на баррикаде и, показывая пулемЈтчикам свои костлявые груди и
    рЈбра, кричали: "Ну, стреляете, что же! Бейте по отцам! Добивайте!"
    И вдруг на хоздвор к офицеру прибежал с запиской боец. Офицер
    распорядился взять трупы, и вместе с ними краснопогонники покинули хоздвор.
    Минут пять на баррикаде было молчание и недоверие. Потом первые зэки
    осторожно заглянули в хоздвор. Он был пуст, только валялись там и здесь
    лагерные чЈрные картузики убитых с нашитыми лоскутиками номеров.
    (Позже узнали, что очистить хоздвор приказал министр внутренних дел
    Казахстана, он только что прилетел из Алма-Аты. Унесенные трупы отвезли в
    степь и закопали, чтоб устранить экспертизу, если еЈ потом потребуют.)
    Покатилось "Ура-а-а!.. Ура-а-а.." -- и хлынули в хоздвор и дальше в
    женскую тюрьму -- и всЈ соединилось! ВсЈ было свободно внутри главной зоны!
    -- только 4-й тюремный лагпункт оставался тюрьмой.
    На всех вышках стало по четыре краснопогонника! -- было кому в уши
    вбирать оскорбления! Против вышек собирались и кричали им (а женщины,
    конечно, больше всех): "Вы -- хуже фашистов!.. Кровопийцы!.. Убийцы!.."
    Обнаружился, конечно, в лагере священник и не один, и в морге уже
    служили панихидную службу по убитым и умершим от ран.
    Что за ощущения могут быть те, которые рвут грудь восьми тысячам
    человек, всЈ время и давеча и только что бывших разобщенными рабами -- и вот
    соединившихся и освободившихся, не по-настоящему хотя бы, но даже в
    прямоугольнике этих стен, под взглядами этих счетверЈнных конвоиров?!
    Экибастузское голодное лежание в запертых бараках -- и то ощущалось
    прикосновением к свободе! А тут -- Февральская революция! Столько
    подавленное -- и вот прорвавшееся братство людей! И мы любим блатных! И
    блатные любят нас! (Да куда денешься, кровью скрепили! Да ведь они от своего
    закона отошли!) И еще больше, конечно, мы любим женщин, которые вот опять
    рядом с нами, как полагается в человечестве, и сЈстры наши по судьбе!
    В столовой прокламации: "Вооружайся, чем можешь, и нападай на войска
    первый!" На кусках газет (другой бумаги нет) чЈрными или цветными буквами
    самые горячие уже вывели в спешке свои лозунги: "Хлопцы, бейте чекистов!"
    "Смерть стукачам, чекистским холуям!" В одном-другом-третьем месте лагеря,
    только успевай -- митинги, ораторы! И каждый предлагает своЈ! Думай -- тебе
    думать разрешено -- за кого ты? Какие выставить требования? Чего мы хотим?
    Под суд Беляева! -- это понятно! Под суд убийц! -- это понятно. А дальше?..
    Не запирать бараков, снять номера! -- а дальше?..
    А дальше -- самое страшное: для чего это начато и чего мы хотим? Мы
    хотим, конечно, свободы, одной свободы! -- но кто ж нам еЈ даст? Те суды,
    которые нас осудили -- в Москве. И пока мы недовольны Степлагом или
    Карагандой, с нами еще разговаривают. Но если мы скажем, что недовольны
    Москвой... нас всех в этой степи закопают.
    А тогда -- чего мы хотим? Проламывать стены? Разбегаться в пустыню?..
    Часы свободы! Пуды цепей свалились с рук и плеч! Нет, всЈ равно не
    жаль! -- этот день стоил того!

    Требования-просьбы восставших были приняты еще в первые два дня и
    теперь повторялись многократно:
    -- наказать убийцу евангелиста;
    -- наказать всех виновных в убийствах с воскресенья на понедельник в
    хоздворе;
    -- наказать тех, кто избивал женщин;
    -- вернуть в лагерь тех товарищей, которые за забастовку незаконно
    посланы в закрытые тюрьмы;
    -- не надевать больше номеров, не ставить на бараки решЈток, не
    запирать бараков;
    -- не восстанавливать внутренних стен между лагпунктами;
    -- восьмичасовой рабочий день, как у вольных;
    -- увеличение оплаты за труд (уж не шла речь о равенстве с вольными),
    -- свободная переписка с родственниками и иногда свидания;
    -- пересмотр дел.



    Управление лагеря дало нам хозрасчЈт,
    то есть такую систему, при которой труд, совершенный нами, не просто канывал
    в ненасытное хайло ГУЛага, но оценивался, и 45% его считалось нашим
    заработком (остальное шло государству). Из этого "заработка" 70% забирал
    лагерь на содержание конвоя, собак, колючки, БУРа, оперуполномоченных,
    офицеров режимных, цензорных и воспитательных, -- всего, без чего мы не
    могли бы жить, -- зато оставшиеся тридцать-десять процентов всЈ же
    записывали на лицевой счЈт заключЈнного, и хоть не все эти деньги, но часть
    их (если ты ни в чем не провинился, не опоздал, не был груб, не разочаровал
    начальства) можно было по ежемесячным заявлениям переводить в новую лагерную
    валюту -- боны, и эти боны тратить. И так была построена система, что чем
    больше ты лил пота и отдавал крови, тем ближе ты подходил к тридцати
    процентам, а если ты горбил недостаточно, то весь труд твой уходил на
    лагерь, а тебе доставался шиш.
    И большинство -- о, это большинство нашей истории, особенно когда его
    подготавливают изъятиями! -- большинство было заглатывающе радо такой
    уступке хозяев и теперь укладывало своЈ здоровье на работе, лишь бы купить в
    ларьке сгущЈнного молока, маргарина, поганых конфет или в "коммерческой"
    столовой взять себе второй ужин. А так как расчЈт руда вЈлся по бригадам, то
    и всякий кто не хотел укладывать своЈ здоровье за маргарин -- должен был
    класть его, чтобы товарищи заработали.
    Гораздо чаще прежнего стали возить в зону и кинофильмы. Как всегда в
    лагерях, в деревнях, в глухих поселках, презирая зрителей, не объявляли
    названия загодя, -- свинье ведь тоже не объявляется заранее, что будет
    вылито в еЈ корыто. ВсЈ равно заключЈнные -- да не те ли самые, которые
    зимой так героически держали голодовку?! -- теперь толпились, захватывали
    места за час до того, как еще занавесят окна, нимало не беспокоясь, сто'ит
    ли этого фильм.
    Хлеба и зрелищ!.. Так старо, что и повторять неудобно...

    На раннем рассвете 25 июня в пятницу в небе развернулись ракеты на
    парашютах, ракеты взвились и с вышек -- и наблюдатели на крышах бараков не
    пикнули, снятые пулями снайперов. Ударили пушечные выстрелы! СамолЈты
    полетели над лагерем бреюще, нагоняя ужас. Прославленные танки Т-34,
    занявшие исходные позиции под маскировочный рЈв тракторов, со всех сторон
    теперь двинулись в проломы. (Один из них всЈ-таки попал в яму.) За собой
    одни танки тащили цепи колючей проволоки на козлах, чтобы сразу же разделять
    зону. За другими бежали штурмовики с автоматами в касках. (И автоматчики и
    танкисты получили водку перед тем. Какие б ни были спецвойска, а всЈ же
    давить безоружных спящих легче в пьяном виде.) С наступающими цепями шли
    радисты с рациями. Генералы поднялись на вышки стрелков и оттуда при дневном
    свете ракет (а одну вышку зэки подожгли своими угольниками, она горела)
    подавали команды: "Берите такой-то барак!.. Кузнецов находится там-то!.."
    Они не прятались, как обычно, на наблюдательном пункте, потому что пули им
    не грозили.13
    Издалека, со строительных конструкций, на подавление смотрели вольные.
    Проснулся лагерь -- весь в безумии. Одни оставались в бараках на
    местах, ложились на пол, думая так уцелеть и не видя смысла в сопротивлении.
    Другие поднимали их идти сопротивляться. Третьи выбегали вон, под стрельбу,
    на бой или просто ища быстрой смерти.
    Бился Третий лагппункт -- тот, который и начал (он был из
    двадцатипятилетников, с большим перевесом бендеровцев.) Они... швыряли
    камнями в автоматчиков и надзирателей, наверно и серными угольниками в
    танки... О толчЈном стекле никто не вспоминал. Какой-то барак два раза с
    "ура" ходил в контратаку...
    Танки давили всех попадавшихся по дороге (киевлянку Аллу Пресман
    гусеницей переехали по животу). Танки наезжали на крылечки бараков, давили
    там (эстонок Ингрид Киви и Махлапу).14 Танки притирались к стенам бараков и
    давили тех, кто виснул там, спасаясь от гусениц. СемЈн Рак со своей девушкой
    в обнимку бросились под танк и кончили тем. Танки вминались в дощатые стены
    бараков и даже били внутрь бараков холостыми пушечными выстрелами.
    Вспоминает Фаина Эпштейн: как во сне отвалился угол барака, и наискосок по
    нему, по живым телам, прошел танк; женщины вскакивали, метались; за танком
    шЈл грузовик, и полуодетых женщин туда бросали.
    Пушечные выстрелы были холостые, но автоматы и штыки винтовок --
    боевые. Женщины прикрывали собой мужчин, чтобы сохранить их -- кололи и
    женщин! Опер Беляев в это утро своей рукой застрелил десятка два человек.
    После боя видели, как он вкладывал убитым в руки ножи, а фотограф делал
    снимки убитых бандитов. Раненная в лЈгкое, скончалась член Комиссии Супрун,
    уже бабушка. Некоторые прятались в уборные, их решетили очередями там.15
    Кузнецова арестовали в бане, в его КП, поставили на колени. Слученкова
    со скрученными руками поднимали на воздух и бросали обземь (прием блатных).
    Потом стрельба утихла. Кричали: "Выходи из бараков, стрелять не будем!"
    И, действительно, только били прикладами.
    По мере захвата очередной группы пленных, еЈ вели в степь через
    проломы, через внешнюю цепь конвойных кенгирских солдат, обыскивали и клали
    в степи ничком, с руками протянутыми над головой. Между такими распято
    лежащими ходили лЈтчики МВД и надзиратели и отбирали, опознавали, кого они
    хорошо раньше видели с воздуха или с вышек.
    (За этой заботой никому не был досуг развернуть "Правду" этого дня. А
    она была тематическая -- день нашей родины: успехи металлургов, шире
    механизированные уборочные работы! Историку легко будет обозреть нашу
    Родину, какой она была в тот день.)
    Любознательные офицеры могли осмотреть теперь тайны хоздвора: откуда
    брался ток и какое было "секретное оружие".
    Победители-генералы спустились с вышек и пошли позавтракать. Никого из
    них не зная, я берусь утверждать, что аппетит их в то июньское утро был
    безупречен и они выпили. Шумок от выпитого нисколько не нарушал
    идеологической стройности в их голове. А что было в груди -- то навинчено
    было снаружи.
    Убитых и раненых было: по рассказам -- около шестисот, по материалам
    производственно-плановой части кенгирского отделения, как познакомились с
    ними через несколько месяцев -- более семисот.16 Ранеными забили лагерную
    больницу и стали возить в гордскую. (Вольным объясняли, что войска стреляли
    только холостыми патронами, а убивали друг друга заключЈнные сами.)
    Рыть могилы заманчиво было заставить оставшихся в живых, но для
    большего неразглашения это сделали войска: человек триста закопали в углу
    зоны, остальных где-то в степи.



    … началась советско-германская война -- через 10 лет после
    душегубской коллективизации, через 8 лет после великого украинского мора
    (ш е с т ь м и л л и о н о в м Ј р т в ы х и даже не замечены соседнею
    Европой), через 4 года после бесовского разгула НКВД, через год после
    кандальных законов о производстве, и всЈ это -- при 15-миллионных лагерях в
    стране и при ясной памяти еще всего пожилого населения о дореволюционной
    жизни, -- естественным движением народа было -- вздохнуть и освободиться,
    естественным чувством -- отвращение к своей власти. И не "застиг врасплох" и
    не "численное превосходство авиации и танков" (кстати, всеми численными
    превосходствами обладало РККА) так легко замыкало катастрофические котлы --
    по 300 тысяч (Белосток, Смоленск) и по 650 тысяч вооруженных мужчин (Брянск,
    Киев), разваливало целые фронты, и гнало в такой стремительный и глубокий
    откат армий, какого не знала Россия за все 1000 лет, да наверно и ни одна
    страна, ни в одной войне, -- а мгновенный паралич ничтожной власти, от
    которой отшатнулись подданные как от виснущего трупа. (Райкомы, горкомы
    сдувало в пять минут, и захлебнулся Сталин.) А в 1941 году это сотрясение
    могло пройти доконечно (к декабрю 1941 г. 60 миллионов советского населения
    из 150 уже было вне власти Сталина). Не зря колотился сталинский приказ
    (0019, 16.7.41): "На всех (!) фронтах имеются многочисленные (!) элементы,
    которые даже бегут навстречу противнику (!) и при первом соприкосновении с
    ним бросают оружие". (В Белостокском котле, начало июля 1941, при 340
    тысячах пленных было 20 тысяч перебежчиков!) Положение казалось Сталину
    настолько отчаянным, что в октябре 1941 он телеграфно предлагал Черчилю
    высадить на советскую территорию 25-30 английских дивизий -- какой коммунист
    глубже падал духом! Вот настроение того времени: 22 августа 1941 г. командир
    436-го стрелкового полка майор Конов открыто объявил своему полку, что
    переходит к немцам, чтобы влиться в Освободительную армию для свержения
    Сталина, -- и пригласил с собой желающих. Он не только не встретил
    сопротивления, но в е с ь п о л к пошЈл за ним! Уже через три недели Конов
    создал на т о й стороне добровольческий казачий полк (он сам был донским
    казаком). Когда он прибыл в лагерь военнопленных под Могилевым для вербовки
    желающих, то из 5000 тамошних пленных -- 4000 тут же выразило желание идти к
    нему, да он их взять не мог. В лагере под Тильзитом в том же году половина
    советских военнопленных -- 12 тыс. человек -- подписали заявление, что
    пришла пора п р е в р а т и т ь в о й н у в г р а ж д а н с к у ю. Мы не
    забыли и всенародное движение и Локтя Брянского: создание автономного
    русского самоуправления еще до прихода немцев и независимо от них,
    устойчивая процветающая область из 8 районов, более миллиона жителей.
    Требования локотян были совершенно отчЈтливы: русское национальное
    правительство, русское самоуправление во всех занятых областях, декларация о
    независимости России в границах 1938 г. и создание освободительной армии под
    русским командованием. А группа ленинградской молодежи свыше 1000 человек
    (студент Рутченко) вышла в леса под Гатчину, чтоб дождаться немцев и
    бороться против сталинского режима.

    Но вся хитрость и сила системы в том, что смертная наша связь основана
    на неведении. Их сочувствие к нам карается как измена родине, их желание с
    нами поговорить -- как нарушение священной присяги. И зачем говорить с нами,
    когда придЈт политрук в час, назначенный по графику, и проведЈт с ними
    беседу -- о политическом и моральном лице охраняемых врагов народа. Он
    подробно и с повторениями разъяснит, насколько эти чучела вредны и тяготят
    государство. (Тем заманчивее проверить их как живую мишень.) Он принесЈт под
    мышкой какие-то папки и скажет, что в спецчасти лагеря ему дали на один
    вечер дела. Он прочтет оттуда машинописные бумажки о злодеяниях, за которые
    мало всех печей Освенцима -- и припишет их тому электрику, который чинил
    свет на столбе, или тому столяру, у которого рядовые товарищи такие-то
    неосторожно хотели заказать тумбочку.
    Политрук не собьЈтся, не оговорится. Он никогда не расскажет мальчикам,
    что люди тут сидят и просто за веру в Бога, и просто за жажду правды, и
    просто за любовь к справедливости. И еще -- ни за что вообще.
    Вся сила системы в том, что нельзя человеку просто говорить с
    человеком, а только через офицера и политрука.
    Вся сила этих мальчиков -- в их незнании.
    Вся сила лагерей -- в этих мальчиках. Краснопогонниках. Убийцах с вышек
    и ловцах беглецов.
  • 2003.03.18 | Ярина

    Украiнськi кiнематографiсти мають прекрасну тему - повстання

    ОУН-УПА в ГУЛАГ-у. Хто зможе?
    згорнути/розгорнути гілку відповідей


Copyleft (C) maidan.org.ua - 2000-2018. Архів пітримує Громадська організація Інформаційний центр "Майдан Моніторинг". E-mail: news@maidan.org.ua